В то же лето, около августа месяца, когда начинают у нас снимать виноград, случилось еще одно обстоятельство, которое вновь подвергло меня власти моих тиранов и новому злоключению.

Выше сказал я, что Калуст управлял нашим селением. -- Под ним был из духовного же звания другой управляющий, или смотритель, которому поручалось собирать от селения подлежащие монастырские повинности и надсматривать за работами монастырскими, для исправления коих, как из приведенного выше видно, назначались всегда бедные люди. -- Сия духовная особа, или смотритель, был человек жестокий, так что и родной племянник его, сын умершего брата его, претерпевал от него немалые тиранства, каково, например, между прочим грызение зубами головы сего несчастного сироты. Он был из Грузии, тифлисский уроженец, и низкого происхождения. Около означенного времени, т. е. в последних числах июля, обозревая виноградные воды с бывшими при нем молодыми людьми нашего селения, увидел он одного персиянина, который, может быть будучи утружден далекою дорогою и утомлен зноем, от жажды, для прохлаждения засохшей гортани, взлезши на стену одного сада, сорвал кисть или две винограда. За сию ничего не значащую безделицу приказал он бывшим с ним молодым людям персиянина бить; но сии от того отозвались, представляя ему, что убить человека за такую безделицу они не могут, что им самим и ему может встретиться такая же нужда, чтоб для утоления жажды взять из чужого сада несколько ягод и что сие хозяину не делает никакого убытка. Но смотритель, будучи приведен в большее ожесточение их ответом, взявши толстую палку, или, просто сказать, дубину, побежал к персиянину и ударил его по виску так метко, что он тут же испустил дух. Родственники убитого принесли жалобу ериванскому хану, а сей потребовал от патриарха, чтоб выдали виновного. Надобно было или удовлетворить сему требованию, или подвергнуть мщению персиян все селение и всех монашествующих. И так убийцу выдали родственникам убитого, которые, выведя его из стен монастырских и связав ему руки, били без милосердия. По тамошнему обычаю, смертоубийца или за него его ближние отделываются платою родственникам убитого, смотря по состоянию и возможности ответчиков и по согласию претендателей. -- Но как в монастыре, по несчастию убийцы, не скоро о том догадались, ибо патриарх Лука не был расположен за него вступаться и платить, то персияне, получивши его довольно на месте, привели в селение, сопровождая церемонию шествия его ударами; потом водили в крепость ериванскую и там также довольно мучили, а напоследок привели обратно в селение и делали над ним всякие неистовые ругательства. Между тем духовные, чтоб избавить целое общество от незаслуженного поношения, причиненного одним злым человеком, решились предложить обиженным цену за искупление виновного, переуверив, что родственник их убит некоторыми молодыми людьми из селения. Принявши хорошую плату, они остались довольными, а смотритель освободился от рук их едва дышащим. Таким образом, преподобные отцы, оказав защиту преступнику, дабы сохранить честь своего общества, а более монастыря, по неосторожности подвергли бедных людей селения новому затруднительному положению, ибо, как скоро хан узнал, что персиянин убит некоторыми людьми из нашего селения, то в заслужение вины приказал, чтоб на Аракатской горе в показанном месте построить для защищения от набегов разбойников крепость. Вследствие сего повеления работы должны были начаться с весны следующего лета, и для производства оных положено избирать в наряд из бедных семейств всякого возраста 35 человек и для надсматривания за ними из богатых пять человек. Сверх того приставлены были два персиянина и один армянин главными смотрителями. Детям богатых людей назначено было сменяться чрез неделю, а возвращаться опять на работу чрез 6 и 7 недель; бедным же чрез неделю же и две, а другим и чрез три, смотря по тому, кто беднее. При самом начале, как надобно было назначать людей к строению повеленной крепости, управляющий селением Калуст, отдавая старосте о том приказ, каких должен он избрать к работе, и поставляя в пример первого меня, говорил: "У нас есть такие из бедных мальчиков, которые живут спокойно и только о том думают, чтоб учиться грамоте, например, как сын такой-то вдовы", -- т. е. я. По сему наставлению одним утром в субботний день, весьма рано, десятник пришел ко мне к первому, взял меня и силою отнял у матери осла, который должен был разделять со мною одинаковую участь. Я приведен был на площадь, где у нас бывал сход. Мне одному только связали руки и ноги, а для сугубой предосторожности, чтоб я не ушел, сверх того привязали еще к дереву и бросили на землю подле моего осла. Между тем собрались наши старшины и с злобною усмешкою говорили мне: "Вот там ты будешь иметь время учиться грамоте и переплетать книги, и для того мы назначили, чтоб до окончания строения находился при оном бессменно". -- В самом деле, из всех моих сотоварищей мне одному определено было не возвращаться домой до тех пор, пока не отстроится крепость.

Сколь ни было тягостно и горестно мое положение, сколь ни теснила грудь мою тиранская несправедливость моих мучителей, но при всем том не мог пропустить без внимания похвальбы пришедшего старосты, говорившего прочим старшинам и богатым нашим людям о чрезвычайной к нему милости управляющего. Этот злой безумец, прибежав в толпу подобных ему дураков, говорил с восклицанием: "Ах! как милостив до меня управляющий и как меня любит: целые два часа разговаривал оп со мною!"

После сего пересказывал со всею подробностию, в котором управляющий, называя его самыми скверными и непотребными местоимениями, указывал ему: вот ты того-то еще не сделал; поди скорей сделай вот то-то, я тебе приказывал, поди исполни и проч. и проч., прилагая к каждому слову брань самую низкую. В сие время я был уже в таких летах, что мог правильно различать худое от хорошего, но, казалось, что, кто бы как ни был прост, из пересказу старосты заметил бы, что в каждом слове к нему управляющего заключалось в самой сильной степени презрение как к человеку низкому, подвластному до неограниченности и глупому. Однако он был доволен собою и принимал то за благоволение, в чем соглашались с ним и прочие, с немалым к нему уважением и удивлением говоря: "Ах! подлинно, как он к тебе милостив, как тебя любит и прочее".

Нелегко было собрать 35 человек; ибо бедные, зная свою участь, укрывались. Их набирали без всякого личного назначения, а кого только могли поймать. Мне досталось бы пролежать связанным до следующих суток, если бы не был взят на поруки. Набравши нас определенное число, на другой же день отправили весьма рано. Навьюченные провиантом на неделю, прибыли мы к Аракатской горе и взяли кратчайший путь по левой ее стороне; но зато претерпели чрезвычайные трудности, ибо очень часто доставалось карапкаться на четвереньках; сверх того, мы лишены были почти совсем возможности отдохнуть от усталости, ибо страх быть уязвленными от змей и других вредных гадов, и особенно от морма, {Морм по фигуре походит на скорпиона, но мягок, как мышь, и покрыт шерстью, которая бывает рыжеватая, черная и других цветов. Морм от земли прямо бросается в лицо. Язвы его смертоносны.} не позволял нам присесть, и мы на каждом шагу проклинали монаха, за которого страдали. Поднявшись от подошвы горы на некоторое расстояние и перейдя вброд вытекающую из нее реку Анперт, вошли мы в разоренное место, называемое Аван. Здесь увидел я в горе пещеру под натуральным каменным видом и полюбопытствовал в нее войти, но, сделав не более пяти шагов, не осмелился по темноте идти далее. При самом входе приметны еще некоторые старинные надписи; а отголосок, отдающийся в пространстве сего жилища усопших в древности, дал мне знать, что оное было довольно велико. По рассуждению о месте и по надписям догадывался я, что тут, конечно, должны быть погребены владыки и знатные древнего царства армянского. Заключение мое, думал я, без сомнения справедливо, ибо Аван за несколько сот лет был большим городом. Любопытство меня мучило, я желал узнать сие место и досадовал, что никто, кроме меня, не обращает на него внимания. По счастию, между попутчиками нашими случился один престарелый армянин, который приметил мое беспокойство и сам вызвался сообщить мне свои сведения. Он рассказал мне, что по разрушении армянского нашего царства жители столичного города Анни по уважению и любви к памяти умерших царей своих, чтоб прах их не был попираем нечестивыми пришельцами, перенесли гробницы их и скрыли в сей пещере.29

От сего места дорога наша стала еще затруднительнее, ибо надлежало всходить на такие крутизны, которые стояли пред нами наподобие каменных стен, а сверх того дорога столько была узка, что нельзя было идти в ряд двоим, и беспрестанно надлежало опасаться, чтоб не свалиться в пропасть, глубины которой местами можно полагать около 100 сажень. Река, упадающая с вершин на дно сей пропасти, поражала нас глухим шумом. По преодолении всех трудностей в полночь прибыли мы на назначенное место Тегер (что собственно значит место). Между тем ослы отправлены были другим путем, гораздо спокойнейшим и удобнейшим; мы не пошли оным за дальностию, ибо в сей дороге надобно бы было пробыть четверо сутки. Здесь не нашли мы никакого места для нашего пристанища, кроме одной довольно большой церкви, в которой и провели остальное время ночи. На другой день увидели мы тут остатки развалин большого селения, совсем почти изглаженных. Помянутая церковь стояла над самою дорогою, которою мы следовали, и с сей стороны была неприступна. Она построена из дикого камня с колоннами весьма правильной архитектуры и очень сходной с виденным мною рисунком одной италиянской церкви. Свет входил только из купола. Несмотря на древность сей церкви, по догадкам, более 1000 лет воздвигнутой,30 она казалась так нова, как бы недавно построена. Надписи, высеченные на гробницах, имеющихся внутри церкви и около ее, по старинному армянскому письму, которого невозможно уже разбирать, также по греческому и латинскому дают повод полагать ей толикое число лет, ибо Месроп, который первый исправил и сочинил армянскую азбуку и письмо, существующие поныне, жил до сего времени за 1200 лет;31 a до того письмена употреблялись других наций, кто где жил. Лесу по всей горе, в лощинах и низменных местах было весьма много. В тамошней стороне деревья почти все фруктовые, исключая некоторых кустарников, растущих в одичалых местах или между камнями и в расселинах. Несмотря на следы запустения и чрезвычайную дикость сих мест, они были еще весьма приятны, только что совсем не было возможности входить в середину пустынных их садов как потому, что дикий виноград перепутал все деревья, что нельзя было сквозь него продраться, так и по опасности от зверей и змей.

Благодаря глупости управляющего старосты и прочих старшин мы имели время отдохнуть от нашего похода и погулять несколько дней без дела, ибо, отправляя нас строить крепость, они не догадались, что с нами не было мастера, за которым послано в Ериван по прибытии нашем уже на место, и там наняли его за большую плату на счет нашего селения. По прибытии мастера начали строить крепость около помянутой церкви с трех сторон, а четвертая, как выше сказано, прилегая к чрезвычайно глубокой пропасти, усеянной почти непроницаемым лесом различных дерев, была неприступна. На мою долю достались три осла, на коих я возил камень для кладки стен. Но как мы взяли хлебного запаса только на одну неделю, который к вечеру пятницы весь у нас и вышел, то в субботу уже нечего было нам есть. В воскресение ожидали смены, но она не пришла. Мы хотели собраться в обратный путь и, оставя работу, вовратиться в селение, но персияне-смотрители, родственники убитого, будучи противу нас ожесточены, уничтожили наше намерение, принудив ругательствами и побоями дожидаться смены, которая пришла в другое уже воскресение. За неимением хлеба мы питались около восьми дней одними травами, как-то: шушаном тертенжуком, или щавелем, и неуком. Стебли сей последней травы довольно питательны и вкусны, но собирать ее стоило нам великого труда, ибо змеи отменно любят сию траву и всегда около ее находятся, почему на всяком шагу должно было подвергаться от них опасности; что ж касается до плодов древесных, то по причине сказанной их дикости они совсем были негодны к употреблению. От таковой пищи мы все, и бедные и богатые, обессилели и сделались тощи, подобно теням, кроме приставников, или смотрителей, которые ни в чем не имели недостатка. По приходе смены возвратились мы в селение с пустыми и заморенными желудками. Но как обо мне было уже сделано определение, чтоб не возвращаться до окончания работы, то на другой же день весьма рано явился ко мне десятник и повел к старосте, который, напомнив мне с неистовым криком, во-первых, то, что он есть большой властелин и повелитель в селении, потом вопрошал, какое я имел право своевольничать и как осмелился прийти домой, когда он дал повеление, чтоб я не возвращался в селение до тех пор, пока уже все будет кончено, и, присовокупив к сему обыкновенное и необходимое заключение, что я хочу равняться с их детьми, приказал десятнику связать мне руки и на другой день отвести на работу; причем наказал распорядиться со мною так, чтоб он ехал, а я бы шел пеший и чтоб от его имени сказать смотрителям персиянам, дабы они поступали и смотрели за мною со всею строгостию, не отпуская домой до тех пор, как окончится строение. Таким образом, во вторник поутру поведен я был десятником связанный, но, дошед до горы, он сдал меня другому тамошней деревни жителю, которым я доведен до места на веревке. Сделанное старостою поручение также было пересказано. Персияне посему хотя оказывали надо мною свою жестокость в особенности, но не щадили и других моих товарищей. Посредством такого угнетения хотели они вывести нас из терпения и чтоб мы взбунтовались, дабы под сим предлогом могли они возвратиться в свои места, ибо, не привыкши к такому роду жизни, какую вели на горе, и быв отлучены от домов и семейств своих, крайне скучали. Но мы догадались об их намерении и единодушно решились сносить все терпеливо до окончания дела. Мне было всех тяжелее потому, что оставался в работе бессменным, между тем как другим доставалось страдать только понедельно. Все, что облегчало мое бедствие, состояло в том, что мастер, или каменщик, будучи человек весьма добрый и чувствительный, принимал во мне участие. Узнав от меня подробно о моем состоянии и несчастиях, оказывал к участи моей самое нежное сострадание и не менее уважал мою ученость, будучи сам безграмотен. Он требовал даже от меня однажды, чтоб я что-нибудь сказал ему в собственное его утешение о том, чем укрепляюсь я в моем терпении. Я говорил ему о примерах святых мучеников, кои переносили все труды и скорби без роптания с верою и любовию к богу, что и я почитаю здешний свет суетным, а жизнь нашу скоро преходящею, тем легче переношу мои страдания, надеясь в будущей жизни получить за то в награду бесконечное блаженство. Я приводил еще к сему сделанное предопределение Адаму: "в поте лица твоего снеси хлеб твой"; 32 что таковое изречение долженствует пребыть на роду человеческом до скончания сего мира и которое обязаны мы носить с благоговением, дабы не сделаться большими противниками всемогущей и святой воле нашего создателя; также евангельское утешение: "приидите ко мне вси труждающиеся и обремененные, и аз успокою вы", 33 и проч. Но как он вовсе человек был несведущий в священном писании, то весьма мало понимал из такового моего разговора; почему я принужден был прибегнуть к легчайшему для него примеру, напомнив одну песню, писанную некоторым стариком армянином на персидском языке.

Содержание песни сей заключает в себе утешительную уверенность о преимуществе христианина пред магометанином: я приведу здесь некоторые главные стихи сей песни из слова в слово:

"Прожив до глубокой старости, я учил и читал христианские книги, которые велят нам защищать честь святой веры, и истины ее: сие нам принадлежит".

"Мы всегда и все даем, но не оскудеваем -- сие нам принадлежит".