"Терпим мучения и платим дани, но не истощаемся -- сие только нам принадлежит".

"Ханы и шахи от нас бывают сыты; слава тебе господи! Это нам принадлежит".

"Сохраняя закон и обетования божии, уверяю вас, что и рай нам принадлежит", и проч.

"Ну! ну! -- с восхищением воскликнул мой мастер, -- вот давно бы ты зто сказал; теперь я все понимаю, и на что говорить столько примеров из писаний!" Он весьма был рад моей беседе, и я также доволен был собою, что везде находил себе какого-либо почитателя и чрез то в крайностях снискивал хлеб и покровительство; однако радость сия продолжалась одну только минуту и тогда же обратилась мне в жестокое страдание. Разговор наш имели мы за стеною, которую клали, а вблизи один из персиян неприметным образом подслушал мои речи, и особенно то, что рай нам принадлежит. Будучи тем приведен в ярость, он в ту же минуту подал свой голос и, подозвав меня к себе, спросил, что я говорил с мастером. Испугавшись от одной перемены лица его, я отпирался, что не говорил ничего, однако напоследок принужден был прочитать ему мою песню. Тотчас позвал он своего товарища и, пересказав ему мои слова, принялись оба бить меня палками, приговаривая: "Ну, ступай же в рай, вот тебе рай". -- Они мучили меня до тех пор, пока ни на голове, ни на теле не осталось целого места и я весь был уже в крови. Тогда сии изверги стащили меня бесчувственного к церкви и бросили в темное место, которое прежде было ризницею. Пришедши там в память, я почувствовал все мои язвы, мое положение и, обливаясь горькими слезами, молился богу сжалиться над моею бедностию и страданиями, что, избавя трех вавилонских отроков от огненной пещи и творя велия и дивные чудеса, избавил бы и меня от моего мучения, исцелил бы раны мои, призрил бы меня под сению крыл своих, послал бы помощника и утешителя, которого я не имею, или же если в здешнем веке не определено мне быть когда-либо в спокойной жизни, то явил бы надо мною благость свою скорым прекращением дней моих, исполненных болезней и скорби. В таковом плаче и сетовании беспрерывно несколько часов, находившаяся при персиянах женщина для приготовления им пищи и мытья белья, узнав о моем приключении, тайным образом от всех пришла ко мне. Она принесла с собою молока и напитала меня; разбитую голову мою, покрытую загустевшею кровью, обвязала лошаковым навозом. Находясь в холодном месте и лежа на каменном полу, я сделался очень труден. В сем положении -- без пищи, кроме одного молока, без всяких помогающих средств, без присмотра, в объятиях хладной сырости -- обыкновенные силы человеческие не могли бы устоять, если бы перст божий не поддержал слабой жизни моей. -- Я пролежал целые два месяца; никто не дал знать о том моей матери и некому было помочь мне, чтобы поворотиться на другой бок, кроме той доброй персиянки, которая не могла приходить ко мне более одного раза в день, да и то тайно, под великим страхом. Товарищи мои, равномерно утомленные работою, а не менее и недостатком пищи или и самым голодом, совсем не имели досугу думать обо мне. В продолжение болезни моей мучители мои и третий смотритель из армян были сменены, а на место их присланы другие два персиянина и один армянин. Между тем я стал поправляться и выходить, или, лучше сказать, выпалзывать на воздух. Товарищи мои в облегчение себя от работы, от которой прежние приставники не давали отдыха в день почти ни на минуту, выдумали хитрость и вновь присланным представляли, что они по отдаленности от селения не могут теперь отправлять должной по нашему закону молитвы в церкви и что для того общество отправило с ними одного ученого, т. е. меня, чтобы я каждый день всему их собранию читал молитвы и некоторое служение церковное, то для сего давали бы они им по нескольку часов в день свободы; в противном же случае грозили принести на них жалобы и оставить работы. Новые приставники без труда на сие согласились, потому что были добрее прежних и не хотели подать повода к беспокойству, за которое, может быть, надлежало бы им ответствовать как людям, не умеющим править порученным им начальством. Как бы то ни было, но только что я поправился, то раза по три в день стал отправлять наши молитвы, в которые мы довольно отдыхали от трудов, что было единственною целию нашего моления. Причем товарищи мои всегда приговаривали мне, чтоб я читал долее. В таковых молитвах между прочим не забывали мы никогда архимандрита, за которого здесь работали, и просили бога заплатить ему за наше бедствие. Равным образом поминали управляющего старосту и прочих им подобных. Персияне, видя меня читающего и поющего без книги, особливо в тогдашнем моем возрасте, возымели ко мне некоторое уважение.

В продолжение работы сей многие из моих товарищей, только не помню сколько именно, померли от разных причин; некоторые, быв ушиблены каменьями, умирали оттого, что некому было помочь им и лечить, другие от змеиного уязвления, иные оставаясь без смены недели по две, по три и более, умирали от голода и от других болезней. Я же в рассуждении пищи не имел уже недостатка, как приобрел к себе уважение нашего мастера, который по выздоровлении моем удостоивал меня своей трапезы, с наступлением же зимы кончилось и страдание наше. Всем обществом возблагодарив бога за ниспосланную стужу и снег, оставили мы гору, пробыв на ней шесть месяцев, и возвратились в селение, ибо продолжать работу более было уже не можно.

На возвратном пути взяли мы другую дорогу, хотя самую дальную, но из прочих спокойнейшую. Не с большим чрез четыре часа спустились мы к подошве горы, к той стороне, где течет река Амперт. {Амперт значит место, натурою укрепленное; ближайший же перевод сего слова без крепости крепкое, по которому и река название свое имеет.} Река сия в осеннее время бывает глубже, однако не выше груди, а в других местах в пояс и по колено, исключая некоторых ямистых мест; вообще же весьма быстра и по причине порогов производит столь чрезвычайный шум, что и в довольном от нее расстоянии совсем почти нельзя слышать разговора. Амперт, имеющая самую чистейшую и приятнейшую воду, составляется из ключей горы Аракац, кои, соединяясь у высунувшейся из горы скалы того самого места, которое называется Амперт, имеющей ровную и довольно пространную поверхность, упадают в пропасть двумя каскадами с обеих сторон скалы и там производят реку. Поля около лежащих селений напояются ее водами, ибо в тамошних местах вообще нет таких ни дождей, ни снегов, как в других местах, кои для того были бы достаточны, и все поля наводняются от рек источников и проводимыми от них каналами или подземными колодцами. При переходе чрез Амперт товарищи не сказали мне, что должно смотреть на сухой берег и отнюдь не глядеть на воду, от чего в ту же минуту помутятся глаза и делается род обморока. Поднявши платье наше на головы, пошли мы вброд. Но я только что вступил в воду, имея у себя от побой больное еще тело, то почувствовал нестерпимый холод в ногах; и от смотрения на воду, лишь только что сделал несколько шагов, голова моя закружилась и потемнело в глазах. -- Стремлением воды тотчас меня опрокинуло и понесло по течению, перекатывая с собою чрез камни. Товарищи мои сначала не приметили моего падения, а после, может быть, и не решились мне помогать по собственной опасности. В сем случае также дивная десница божия сохранила мою жизнь. При падении я не вовсе лишился памяти и, несколько переводя дыхание, отражал лиющуюся в меня воду. Меня отнесло уже так как сажень на 70, и, к счастию, привалив к одному довольно высокому камню, чрез который вода не могла уже меня перекатить, прижало к оному почти стоймя. Опасность привела меня в полную память и придала силы. Открыв глаза, я старался удержать себя у сего спасительного камня. -- Но, может быть, силы мои по причине замертвения членов от холодной воды скоро бы меня совсем оставили, если бы не случилось одному персиянину идти берегом. Он искал мельчайшего и удобнейшего места для перехода с своим ослом, ибо сия скотина, как известно, плавать не умеет, а потому боится воды и отнюдь не ступит в нее в таком месте, в котором вязко или мутно и где не видно мелкого и совершенно чистого дна. Увидев сего персиянина, я закричал ему: "Божий человек! помоги мне и спаси меня!" -- Он, раздевшись в одну минуту, бросился ко мне и, взяв меня под мышки, вывел на берег. Так как платье мое было все унесено водою, то он для прикрытия наготы моей дал мне свою епанчу и, посадив на своего осла, проводил в деревню Акарак, от реки не более версты расстояния. Деревня сия была прежде армянская, а теперь занята одними персиянами. Избавитель мой сделал мне еще одно из величайших благодеяний: он отвел меня в дом своего знакомого и просил до совершенного моего исправления смотреть за мною и оказывать всю возможную в моей слабости помощь, обещав ему за сие возблагодарить. Меня тотчас отвели в конюшню и там положили, так как место сие у нас есть самое теплое и удобнейшее для согрения от стужи. Как скоро я отдохнул и обогрелся, то принесли мне нужное платье и пищу; после чего я довольно оправился от моей омертвелости. Великодушный персиянин, взяв плащ свой и уверив меня, что оставил в добрых руках, простился со мною. Я благодарил его со слезами за спасение меня и за благодеяние, которое мне делает. Пробыв тут две недели, я довольно пришел в силы и укрепился в здоровье. Здесь ходил я осматривать тамошнюю старинную крепость и развалины монастыря, называемого Парби,34 который есть первый из построенных в 3-м веке просветителем Армении святым великомученником Григорием. {Подверженные бешенству от укушения бешеной собаки приводятся и поныне к сему месту и получают исцеление или же берут несколько земли из средины церкви и кладут в воду, которую дают пить беснующемуся. Первая причина таковому действию следующая: во время отправления св. Григорием литургии некоторые язычники бросили в церковь бешеную собаку (не знаю мертвую или живую), сказав Григорию в смех: "Если твой бог силен, то вылечи эту собаку". Св. Григорий принес богу моления и испросил помянутое чудесное действие, чтоб беснующиеся получили на сем месте исцеление. Собака тогда же выбежала из церкви здоровою.} -- По прошествии двух недель, отблагодарив моих хозяев с чувствительностию за попечение и милости, мне оказанные, собрался идти в свое селение. Они и другие персияне собрали еще мне на дорогу денег около рубля. Дорога моя была на деревню Ушакан, отстоящую от нашего селения примерно верстах в пятнадцати. Не доходя до сей деревни, при подошве одного каменистого холма увидел я памятник, воздвигнутый из дикого камня величиною около двух сажень с половиною. Остановясь и рассматривая его, сожалел, что не мог прочитать надписи, которая сделана была на древнем еллинском языке. В это время подошел ко мне ушаканский обыватель и сказал мне: "Что ты смотришь с таким вниманием, не хочешь ли ты быть осьмым?" -- При сих словах любопытство мое умножилось, я просил его убедительно, чтоб он рассказал мне, кто такой погребен под сим камнем. -- Он уведомил меня, что на сем месте были прежде виноградные сады и что тут, где стоит памятник, погребены семь братьев, убитые разбойниками поодиночке тогда, как отец сих семи братьев во время делания винограда посылал их одного за другим для проведывания первого, остававшегося на месте для стережения, но не дождавшись и последнего им посланного, пошел туда сам и так же убит, как его дети, и брошены злодеями в яму, в которую обыкновенно при давлении винограда собирают его сок, почему и называется сие место могилою семи братьев. Поблагодарив его за сведения, я продолжал мой путь к деревне Ушакан, в которой живут все армяне. Пришед туда уже в сумерки, отыскал дом нашего знакомого по имени Саркис (Сергей), который во время помянутого нашествия царя Ираклия, для спасения своего удалившись в селение Вагаршапат, проживал в нашем семействе. При входе моем в его дом, он только что увидел лицо мое, как в чрезвычайном страхе бросился вон и, творя молитву, побежал к соседям, оставив меня одного. Я удивился такому странному его поступку, и оттого испугавшись, может быть, не менее его, вышел на улицу, думая, что Саркис, конечно, считает меня за мертвеца или привидение. Догадка моя была основательна. В ту ж минуту несколько человек выбежало из домов, а Саркис, задыхаясь, кричал: "Вот, посмотрите, посмотрите! -- Все товарищи его сказали, что он утонул в Амперт; мать служила по нем панихиды и делала поминки, а теперь он показался здесь: это тень его, это мертвец; верно, на нем лежит проклятие, и он не может найти себе спокойствия", -- и между тем прикладывался выстрелить по мне из ружья. Слыша таковые обо мне заключения и видя храброе намерение Саркиса меня убить, я взаимно в ответ с возможною скоростию кричал им, что я не умирал, что спасся таким и таким образом и где был, и при сем случае в большее уверение крестился и читал молитвы, сам трепеща от страха, чтобы Саркис не выстрелил. Соседи, будучи в меньшем страхе, нежели он, могли видеть и судить основательнее: они говорили ему, хотя, впрочем, и сами, может быть, еще несколько сомневались, что я не мертвец, потому что читаю молитвы и делаю крестное знамение, чего мертвец, обладаемый диаволом, делать не может, а притом никогда не говорит и, конечно бы, его схватил: "Посмотри, -- продолжали они, -- и ноги у него так, как быть должно". {У нас верят мертвецам и полагают между прочим от живого человека ту разницу, что у него следы ног должны быть оборочены пятками вперед.} Я старался помалу к ним приближаться, чтоб они по сумеркам могли меня лучше рассмотреть и, повторяя уверения мои, в подкрепление оных возобновлял чтение молитв. Между тем пришел и священник. Приближаясь ко мне для испытания, подлинно ли я мертвец или живой, делал на меня крестное знамение; я сам также крестился и, подошед к нему, поцеловал у него руку. После сего Саркис, уверившись, что я пришел не с того света, обрадовался и, поцеловав меня, повел в дом. Прочие также вошли за нами, но все еще сомневаясь, желали посмотреть, буду ли я есть, и не прежде уверились совершенно, пока не увидели, что я ужинал, как надобно живому, уставшему от дороги и проголодавшемуся человеку.

За ужином Саркис пересказал мне о том, как товарищи мои уверили селение и мою мать о смерти моей, что мать моя сделала уже в память могилу и находится о потере меня в величайшем отчаянии. Между тем в продолжение ужина он и прочие соседи с искреннею радостию пили за здоровье мое вино и пошли от нас очень веселы. Как скоро остались мы с Саркисом одни, то он советовал мне, чтоб поутру как можно ранее поспешить домой и утешить мою мать, говоря, что иначе она от великой своей горести и отчаяния может скоро умереть. Вставши поутру весьма рано, пошел я наперед в церковь к заутрени помолиться богу и святому Месропу, который, как выше сказано, сочинил армянские и грузинские письмена п тем просветил обе сии нации; а потом перевел на наш язык по своему новому письму Библию и другие священные книги, церковное служение и весь обряд. Оба тамошние священника были уже в церкви и сидели один на правом, а другой на левом крилосе в безмолвии и иногда покашливая. Я полагал, что они кого-нибудь ожидают и для того не начинают заутрени, но вышло напротив. Прошло около трех часов, если не более, когда уже взошло солнце, как они, посидев таким образом, поодиночке вышли из церкви, не сказав один другому ни слова. Видя, что тем кончилась их заутреня, сошел я в погреб, где под олтарем погребен св. Месроп. Помолясь и отдав должное поклонение святому, возвратился к Саркису и, с удивлением пересказав ему виденное мною, спрашивал тому причину. Священники сии, отвечал Саркис, сбирая пошлины с живых и мертвых и сверх того десятины, по жадности стали недовольны сим обильным доходом и для умножения оного, в самом ли деле или притворно выдумав новый проект для своих доходов, ссорятся между собою на тот конец, чтобы обыватели, кто которого из них любит, приходили бы к ним просить о примирении между собою, и при сем случае всякий к любимому им священнику несет какой-нибудь подарок; и то, что они не служили теперь, по будням случается весьма часто; один заставляет другого, чтоб начинал службу, и таким образом перекоряясь, оставляют церковь без отправления божией службы. Теперь, по-видимому, они опять ожидают, чтоб шли к ним с подарками. -- После сего разговора, простясь с Саркисом, отправился я в путь с одним попутчиком, шедшим в наше селение.

Дома деревни Ушакан {В деревне Ушакан растут два примечательных корня, один называется торон, из которого делается красная краска, которая употребляется здесь в России и называется мореною, а другой лоштак, или манракор, имеющий по своей фигуре совершенное подобие человека и употребляется у нас в лекарства. Он довольно велик и его вытаскивают обыкновенно собакою, таким образом, что, окопав около его землю, привязывают к нему веревкою собаку и понуждают ее тянуть, пока корень не выйдет совсем из корня. Причина сему, как во всех наших местах говорят, та, что если оный корень вытащит человек, то он неминуемо от того умрет тут же или весьма скоро и что при вытаскивании его всегда бывает слышим стонающий человеческий голос; но я сего не утверждаю, и как сам не видал, то и не очень верю.} построены все из ноздреватого камня, которым наполнены все тамошние холмы и горы, называемого чечот, что значит рябой. Он имеет двоякий цвет, красноватый и черный, легок, как морская пенка, и на воде не тонет, если нет в нем постороннего вросшего камня; в банях оскабливают им с ног нарастающую кожу. Деревня Ушакан с трех сторон укреплена стенами из того же камня, а четвертая сторона неприступна по натуре, ибо тут около 50 сажень и более чрезвычайная каменная крутизна, при подошве которой течет река Карпи, проходящая также и около нашего селения. Она не очень широка, имеет по большой части мелкие места и вообще нет большой глубины; вытекает, как и Амперт, из ключей Аракатской горы под находящимся там селением, Карпи называемым. Спускаясь прямо от деревни помянутою крутизною по проложенным тропинкам, посетил я имеющиеся в ней пещеры обитавших некогда там пустынников. Напоследок перешли реку по построенному покойным патриархом Симеоном каменному мосту. В сей реке находится та самая рыба, называемая Кармрахайт, которую в бытность мою в монастыре, как выше я сказал, прикладывали к больному моему пальцу. Перейдя мост, тотчас надобно всходить на каменистую гору посредственной высоты. Поднимаясь, приметил я почти повсюду разной величины камни, накладенные один на другой в роде маленьких пирамид. Спутник мой велел мне, чтоб я, взяв камень, положил также сверх одной кучи, и сам, сделав то же, указал мне в правой руке возвышенное на горе место, где хотел объяснить причину таковой накладки камней, делаемой всеми по сей горе проходящими. Взошед на показанное возвышение, привел он меня к пещере, выкладенной из камней и довольно просторной для одного человека. В боку сей пещеры показал он мне яму, которой глубина натуральная была еще вырыта, и я полагал ее аршин до 15. В сей яме видны были во множестве наваленные человеческие кости. Спутник мой дорогою рассказал, что пред тем лет более 150 жил в сей пещере под видом пустынника некто по имени Давыд, которого все называли Артар (т. е. истинный, или праведный, и под сим названием собственно разумеется такой человек, который должен быть непременно в раю).35 В то время около трех лет продолжался здесь самый ужасный голод, так что некоторые жители ели всяких животных. Давыд между тем удивлял всех образом своей жизни и каждый день ходил в монастырь к обедне, но наконец случилось, что от монастыря по обыкновению около святой недели послан был один из церковных служителей по селениям для собирания яиц. Когда он проходил мимо той пещеры, Давыд пригласил его к себе как прохожего для отдохновения. Дьячок только что взошел в пещеру, то пустынник, посадив его, неизвестно зачем вышел вон. Он же между тем, желая осмотреть пещеру, увидел сию яму, а в ней человеческие кости и потому взял на пустынника подозрение. -- Но как избавиться от него, не находил никакого средства, то на оставленном им при выходе верхнем кафтане назади успел написать углем: "Спасите меня из ямы, он ест людей и меня съест." -- Пустынник выходил только для предосторожности посмотреть, нейдет ли кто вблизи от его пещеры, и, тотчас возвратясь назад, схватил бедного дьячка, связал ему руки и ноги и, завязав рот, опустил в яму. Время было еще утром рано так, что, по счастию дьячка, пустынник в тот же день пошел в монастырь к обедне. Он мог оставлять свою пещеру без всякого сомнения, потому что из уважения к нему по всей нашей земле никто не смел входить в нее без его приглашения; но как скоро в церкви заметили, что у него было написано на спине, то, прочитав надпись, в ту же минуту объявили монашествующим. Его задержали под караулом, а между тем послали несколько человек осмотреть пещеру. Посланные, вытащив из ямы несчастного дьячка, привели в монастырь, а притом донесли и о виденных человеческих костях. В продолжение голода весьма много людей пропало без вести, и догадывались, что они кем-либо были убиты в пищу. Теперь все подозрение упало на сего пустынника, и он при первом допросе признался, что найденные в его пещере кости были точно съеденных им людей, которых он к себе заманивал или в ночное время ловил таким образом, что наставливал по ближайшим и более непроходимым дорожкам камни, грудою один на другой, и когда прохожие, по темноте находя на сии камни, обрушивали их, то он, идя на стук от того производимый, примечал, сколько людей проходило, и если случался один, то он, приближаясь к нему по своему обыкновению для странноприимства, заводил его в свою пещеру; а в случае несогласия убивал тут же на месте. После такового допроса привязали его к лошадиному хвосту и размыкали, так что, как говорится у нас, остались одни уши. С тех пор и вошло в обыкновение, что всякий проходящий по сему месту ставит камень на камень. В продолжение сей повести стали мы подходить уже к тому месту, где должно было спускаться с горы на Аракатскую степь. Немного не доходя до оного, на одном нз тамошних каменистых холмов нашел я род маленького озерка, или некоторое количество воды, а около его целыми грудами разбитые каменные разные посуды. Товарищ мой сказал мне о сем то, что я понаслышке давно уже знал, и именно: по кончине св. Месропа владетельный князь ушаканский, откуда мы шли, Ваган Аматуни,36 будучи человек в то время весьма сильный, потребовал, чтоб Месроп как уроженец ушаканский37 принесен был для погребения тела его в тамошнюю церковь, где после и он сам погребен подле Месропа. -- Духовные Эчмиацынского монастыря, несшие святое тело Месропа, для отдохновения своего и во множестве следовавшего за ними народа остановилися на сем месте, а по отдохновении, когда они стали продолжать свой путь, то вдруг сделался чрезвычайно сильный дождь, продолжавшийся только несколько минут, после чего дождевая вода соединилася вся на то место, где стояло тело Месропово. С тех пор болящие чесотками и другими наружными сыпями, принося с собою новые недержаные сосуды, окачиваются сею водою, потом разбивают сосуды и получают после того весьма скорое исцеление. Это есть действительная правда, но только не знаю я того, что показанная вода высыхает ли в летнее время и собирается ли от новых дождей, или стоит все одна и также неистощимою.

Попутчик мой шел весьма скоро, торопясь возвратиться в Ушакан в тот же день. По слабости моей от болезни я был уже не в силах поспешать за ним и опасался остаться один, ибо в осеннее время бывают у нас среди дня такие сильные туманы, что на расстоянии даже одной сажени нельзя видеть лица человека, и, чтоб в сие время не попасть какому-нибудь хищному зверю, из коих большею частию нападают тогда волки, я убедительно просил моего спутника идти тише; но он на просьбу мою не согласился и оставил меня одного. -- Объятый страхом, шел я уже потихоньку, плакал или читал для ободрения себя молитвы. Сошед с горы и пройдя персидскую деревню Мулла-Дурсун (что значит для одного муллы), достиг наконец монастырской мельницы, Юс-Баша называемой, от которой до монастыря оставалось не более как час или часа полтора ходьбы. Я решился тут отдохнуть и узнать от мельника, нет ли у нас в селении или монастыре чего нового; но, взошед в нее, услышал я в низу мельницы голос стонающего человека. Я осмелился туда спуститься и нашел мельника, связанного и брошенного между колесами. Он был весь почти в крови и едва мог проговорить, чтоб я его развязал. У него были в гостях разбойники, которые, ограбив все пшено и муку, вдобавок избили его так, что едва оставили живого. При выходе от него просил он дать знать о его приключении в монастыре и в селении, в которое дошел я уже пред вечером. Ребятишки, увидевшие меня первые, тотчас начали кричать: "Мертвец! мертвец! Все сказали, что он утонул в реке, мать давно уже служила по нем панихиды и сделала могилу; он из воды, мертвец! мертвец!" -- Такая встреча и приветствия при совершенном изнеможении моем привели меня в робость, и я едва мог дойти до своего дома, будучи беспрестанно провождаем криком глупых ребят. -- Взойдя в дом, увидел я мою мать, сидящую в траурном положении по нашему обычаю {По нашему обычаю траур означается так: мужчина расстегивает ворот рубашки и грудь держит обнаженною, а женщина имеет распущенные волосы и покрывает голову черным платком.} и в глубочайшей задумчивости. Увидевши меня, она не верила своим глазам, встала и подходила ко мне в молчании; я тотчас проговорил: "Матушка, я жив!" -- и бросился к ней на шею. Быв от стесненного дыхания не в состоянии ни слова промолвить, она прижала меня к груди своей и в безмолвном рыдании обливала меня своими слезами. Я также плакал -- от радости, смешанной с горестию, в продолжение нескольких минут не мог сказать ни одного слова. Потом, успокоясь мало-помалу, я пересказал ей все бывшие со мною приключения с того времени, как послан был в работу. Она также рассказала мне, каким образом уведомили ее о моей смерти; какие делала по мне поминки, и напоследок, что еще претерпела во время отлучки моей от притеснений и ненависти наших злодеев. -- Как уже совсем смерклось, пришел домой и старший мой брат. -- Общая наша с ним радость также была велика. -- Ему снова я пересказал о себе то, что говорил матери. Наконец, поужинав вместе кислого молока, которое составляло всю пищу моей матери, разошлись спать. На другой день и несколько дней сряду всем селением удивлялись о моем возвращении, и многие не верили тому, пока сами меня не увидели. -- Между тем мы жили хотя скудно, но спокойно, так как по окончании полевых работ и в зимнее время занимаются все только собственными домашними работами и никуда не требуются. В продолжение зимы мать моя по совету со мною положила, чтоб женить старшего брата, на что и он согласился, тем более что успел уже скопить у себя несколько денег. Мы рассуждали, что с умножением родственников можем избавиться от притеснителей и состоять под защитою, и, для того чтобы войти в родство с достаточным домом или случайным, положили выбрать невесту не из самых молодых, но совершенных лет. И так сделали сватовство и вскоре сыграли свадьбу. Жена братнина принесла ему в приданое половину того, что он по обыкновению должен был дать ее родителям.38 Расход свадебный несколько был наверстан тем, что всякий гость, пирующий на свадьбе, дает для жениха несколько денег,39 коих и собралось у брата рублей до оемьнадцати.

По обычаю нашему вышедшая в замужество не может говорить в доме ни с кем, кроме своего мужа и девушек.40 -- Она объясняется одними только знаками и тотчас отворачивается, когда на нее мужчина или женщина смотрит; садится за стол с одним только мужем и не бывает за общим. Случается, что такое тиранское правило продолжается даже и после рождения молодою замужнею женщиною 3 и 4 детей и иногда до десяти лет житья своего с мужем. В исходе четвертого месяца после братниной женитьбы мне крайне наскучили немые разговоры невестки. Я сожалел и об ней, что такое обращение должно быть для нее очень и скучно, и затруднительно. Поговоря о сем с матерью, я с согласия ее предложил брату, чтоб он позволил своей жене говорить с нами языком, а не руками и ногами; а притом изъявил ему мое усердие учить ее грамоте. Итак, несмотря на жестокий и глупый наш обычай и на то, что в селении будут над нами смеяться и задирать, так как утаить сего было бы не можно, невестка обращалась с нами как должно. Вскоре после сего, по просьбе моего брата, около июня месяца, отправился я в Баязит с одним тамошним жителем, который, будучи в нашей деревне, сделался болен. У нас была лошадь, на которую посадив моего больного, сам шел пешком вместе с караваном, шедшим в Баязит же из Аштарака с вином. После полудня дошли мы до реки Ерасх, или Араке. Самое большое ее развитие уже миновало, однако все была еще очень широка и большею частию глубока. Во время разлития ее переправляются по ней иногда на плотах, а иногда на досках, привязывая к концам оных надутые кожаные пузыри, или меха, в коих обыкновенно в Азии возят в дороге вино, держат воду и молоко. Аракс при разлитии своем весьма быстр и причиняет иногда много вреда, сносит дома и истребляет посевы. С трудом нашли мы мелкое место и переправилися вброд; но при сем случае я едва не погиб вместе с моим седоком. При переходе чрез реку я сидел также на лошади позади больного. По слабости своей он не в состоянии был долго править лошадью и упустил узду, а лошадь, сбившись с мели, вдруг вступила вглубь. Мне закричали из каравана, чтоб я, оставя баязитца тонуть, спасал себя. Я ухватился за хвост моей лошади, а больной мой держался за меня. К счастию, лошадь плыла весьма сильно, билась минут до десяти, искавши выйти на мель, и наконец, увидя стоящих на другой стороне лошадей, кои успели уже переправиться, устремилась к берегу. По берегам Аракса растет кустарник, называемый елгон, имеющий листья и ветви наподобие укропных, вышиною около 3 аршин, а толщина самая большая около трех вершков. Он горит чрезвычайно пылко и дает обширное пламя. Шедшие в караване люди тотчас из сего растения разложили огонь и обсушили мое платье. Пред вечером дошли мы до деревни Плур. Я пошел ко всенощной, пел и читал. Потом вступил я в разговор с священником, чтоб от него что-нибудь узнать, делал ему разные вопросы о значении некоторых евангельских текстов; но как большая часть сельских священников не только не разумеют объяснить, но и не знают сказать, в каком месте написано то, о чем спрашиваешь, то бедный плурский священник тихонько с убедительным видом шепнул мне, чтоб я оставил мои вопросы и пришел бы к нему в дом. Он угостил меня весьма хорошим ужином и вином. Ночь провел я вместе с караваном. Между тем как я пел в церкви, то спутники мои, прославляя мою ученость, как понаслышке в нашем селении, так и по разговорам моим с ними на дороге, выдумали разгласить, что я имею намерение жениться. Почему тамошние девушки старались выглядывать из-под своих покрывал, чтобы я их заметил. Но мне было не до того; я думал, как бы только поужинать и попраздновать получше на счет священника.