Чтобы яснѣе представить себѣ тягость положенія Петрашевскаго, нужно добавить, что некультурность населенія не сопровождается здѣсь тѣми симпатичными первобытными нравами, которыми у насъ принято надѣлять захолустья деревни. Ссылка и разгулъ золотопромышленниковъ и пріисковыхъ рабочихъ не обошли заброшенныхъ среди лѣсовъ селъ и способствовали здѣсь, какъ и вездѣ въ Сибири, развитію жажды къ наживѣ и развращенію нравовъ. Вмѣстѣ съ чѣмъ суровая природа и угрюмая обстановка содѣйствовали здѣсь сильному развитію несимпатичныхъ чертъ сибиряка: угрюмости, нелюдимости, эгоизма и безчувственности. Нѣтъ сомнѣнія, что Петрашевскому не разъ приходилось наталкиваться на эти туземныя черты характера. Одинъ мѣстный крестьянинъ разсказывалъ мнѣ, что однажды ребятишки своими насмѣшками и передразниваніями доведи Петрашевскаго до слезъ и затѣмъ чуть не до слезъ же тронулъ его этотъ крестьянинъ, заступившійся за него предъ ребятишками.
Въ селѣ Бѣльскомъ Петрашевскій провелъ года два. Енисейскій врачъ А. И. Вицинъ, близко знавшій Петрашевскаго въ этотъ періодъ его жизни, разсказывалъ мнѣ, что Петрашевскій былъ присланъ сюда "за сопротивленіе властямъ". Немногіе помнятъ Петрашевскаго въ Бѣльскомъ и изъ разсказовъ этихъ немногихъ очень немногое можно почерпнуть для его характеристики. О наружности Петрашевскаго въ это время разсказываютъ слѣдующее. Онъ былъ высокаго роста, съ лохматой русой головой, длинной бородой и удивительно проницательными голубыми глазами, въ которые было смотрѣть страшно. Крестьянамъ врѣзалось еще въ память, что онъ носилъ на рукахъ длинные ногти. Жилъ Петрашевскій въ простой крестьянской избѣ, которая сохранилась до сихъ поръ. Не было у него здѣсь ни родныхъ, ни товарищей, ни мало-мальски близкихъ знакомыхъ. Крестьяне его не долюбливали за его нелюдимость, но смотрѣли на него, какъ на очень важное лицо, потому что онъ очень независимо держалъ себя по отношенію къ мѣстнымъ властямъ и постоянно враждовалъ съ ними. Ходили къ нему только бѣдные крестьяне; онъ писалъ имъ разныя прошенія и жалобы, помогалъ совѣтами и лѣчилъ ихъ. Разсказываютъ, что онъ посылалъ въ газеты какія-то статьи, отправляя ихъ на почту потихоньку отъ волостнаго начальства, при оказіяхъ въ городъ. Съ городскимъ начальствомъ Петрашевскій былъ въ большой враждѣ, выводилъ, по разсказамъ старожиловъ, на свѣжую воду всѣ ихъ грѣхи, писалъ на нихъ жалобы и этимъ навлекъ на себя ихъ общую ненависть. Однажды онъ ѣздилъ въ Енисейскъ изъ-за какихъ-то столкновеній съ начальствомъ. Возвратился оттуда бодрымъ и здоровымъ, поужиналъ, а на утро его нашли въ постели мертвымъ. Народная молва приписала его скоропостижную смерть отравленію, которое будто бы было произведено въ городѣ по подкупу начальства, ненавидѣвшаго покойнаго. Въ селѣ сохранилась цѣлая легенда объ этомъ отравленіи. На самомъ дѣлѣ Петрашевскій умеръ отъ апоплексіи мозга, какъ "это было установлено вскрытіемъ. Анатомировавшій его врачъ А. И. Вицинъ разсказывалъ мнѣ, что у покойнаго оказался необыкновенно большой и замѣчательно хорошо развитый мозгъ.
По справкамъ въ Благовѣщенской церкви с. Бѣльскаго оказалось слѣдующее: въ 1867 году въ третьей части объ умершихъ, подъ No 4 муж. п., записанъ "политическій преступникъ Михаилъ Васильевичъ Буташевичъ-Петрашевскій, умершій скоропостижно". Днемъ его смерти значится 7 декабря 1866 года, а днемъ погребенія 12 февраля 1867 г. Такимъ образомъ покойный ждалъ погребенія болѣе двухъ мѣсяцевъ, находясь все это время въ мѣстномъ "холодникѣ". Хоронили Петрашевскаго на средства волостнаго правленія, и ни одна душа не проводила его до кладбища, кромѣ могильщиковъ. Какъ человѣкъ умершій безъ покаянія, онъ былъ зарытъ внѣ кладбища.
Безъ церковнаго пѣнья, безъ ладона,
Безъ всего, чѣмъ могила крѣпка...
Лѣтъ пятнадцать стояла могила Петрашевскаго совершенно одинокой, всѣми забытой, не отмѣченной даже простымъ камнемъ. Рядомъ съ нею въ такомъ же забросѣ находилась другая могила: мѣстной учительницы Киселевой, окончившей жизнь самоубійствомъ. Наконецъ нашлись добрые люди "скитальцы съ западной страны", какъ выразился польскій поэтъ, воспѣвшій эти двѣ могилы. Они подновили эти могилы, насыпали надъ ними бугры земли и поставили надъ могилой Петрашевскаго деревянный столбъ, а надъ могилой Киселевой -- крестъ. И тотъ и другой были сдѣланы ими собственноручно. Въ день поправки могилъ они устроили даже товарищескій вечеръ въ память покойныхъ и впослѣдствіи часто приходили за эти могилы. Но прошло нѣсколько лѣтъ, эти случайные люди разсѣялись, и опять остались могилы совершенно заброшенными, опять некому стало придти сюда и вспомянуть покойныхъ.
Я посѣтилъ эти могилы зимою прошлаго года. Кладбище находится на задахъ села, почти около самаго лѣса. Это небольшое и бѣдное кладбище. Нѣтъ на немъ ни одного памятника, деревянные кресты на могилахъ по большей части поломаны: заплотъ полуразрушенъ и около него растутъ кой-гдѣ молодыя елки и березки. Съ трудомъ, чуть не по поясъ увязая въ снѣгу, добрался я до уголка, гдѣ похоронены отверженные, но могилъ ихъ не могъ найти. Я еще думалъ, что крестъ и столбъ, о которыхъ мнѣ разсказывали, свалились, но это оказалось вѣрнымъ лишь на половину. Во второе посѣщеніе я нашелъ обѣ эти могилы. Креста на могилѣ Киселевой дѣйствительно уже не было, но старый почернѣвшій столбъ на могилѣ Петрашевскаго еще стоялъ. Незамѣтно пріютился онъ передъ небольшою елкою, прячась въ ея зеленыхъ вѣтвяхъ. Нѣтъ на немъ никакой надписи, да повидимому и раньше не было. Только нѣсколько дробинъ торчали въ немъ: кто-то, видимо, стрѣлялъ въ цѣль. Ничего отсюда не видно кромѣ угрюмой тайги, да покосившагося "холодника" съ выбитыми окнами и полуразрушенной крышей. Это тотъ "холодникъ", который давалъ Петрашевскому послѣдній пріютъ въ теченіе болѣе, чѣмъ двухъ мѣсяцевъ. Даже села не видно съ могилы Петрашевскаго: оно скрывается за кладбищемъ.
Черезъ нѣсколько дней я побывалъ и въ бывшей квартирѣ Петрашевскаго. Она находилась всего черезъ домъ отъ моей собственной, и я еще раньше не разъ обращалъ вниманіе на эту большую, дряхлую и Страшно покосившуюся избу -- пятистѣнку съ заколоченными окнами. Она давно уже пустовала. Старуха, которой изба эта принадлежала и у которой квартировалъ Петрашевскій, уѣхала въ Енисейскъ, продавши избу мѣстному крестьянину. Квартирантовъ у послѣдняго почему-то долго не находилось, и лишь за нѣсколько дней до моего посѣщенія ту половину, гдѣ когда-то жилъ Петрашевскій, занялъ какой-то пьяница -- поселенецъ съ семьею. Съ трудомъ взобрался я по оледенѣвшимъ ступенькамъ крыльца въ темныя сѣни, загроможденныя дровами и разнымъ хламомъ, и кое-какъ нащупалъ дверь въ избу. Хозяина не было дома,-- онъ гдѣ-то другой уже день пьянствовалъ, хозяйка съ ребятишками сидѣла безъ огня, хотя было уже темно. При моемъ приходѣ зажгли дампу, и я затѣялъ разговоръ, чтобы выгадать время и успѣть осмотрѣть комнату. Это была обыкновенная крестьянская изба, довольно просторная, хотя и не особенно высокая. Все здѣсь было страшно грязно, бѣдно и не уютно. Никакихъ украшеній на стѣнахъ, никакой мебели, кромѣ деревяннаго диванчика да стола. Около половины избы занимала большая русская лечь и "куть" {"Куть" -- часть комнаты, предназначенная для стряпни. Отъ чистой половины куть отдѣляется занавѣскою или казенкою, т. е. перегородкою.}, отдѣленный деревянною раскрашенною "казенкою", или неритородкои Въ этомъ-то "кутѣ", въ углу, занятомъ теперь кухонною посудою и лоханью съ помоями, и умеръ Петрашевскій.
"Русская Старина", No 1, 1902