Участіе въ "Амурѣ" Петрашевскаго было незначительно. По словамъ редактора газеты М. В. Загоскина, онъ "написалъ 2--3 передовыхъ статьи, но такихъ длинныхъ, что ихъ нельзя было помѣстить въ одномъ нумерѣ, а пришлось разбить на части. Вообще Петрашевскій, какъ сотрудникъ газеты, оказался неудобнымъ,-- говоритъ Загоскинъ въ цитированномъ выше письмѣ;-- писалъ онъ многословно и противоцензурно, стараясь задѣть людей близкихъ къ генералъ-губернатору. О дѣлахъ общественныхъ вовсе не писалъ, да и мало интересовался ими. Онъ велъ безконечный процессъ о своемъ осужденіи, якобы незаконномъ. Прошеніе его на 35 листахъ всѣ читали. Оно переполнено было юридическими тонкостями, доказывавшими, что при судебномъ разбирательствѣ его дѣла нарушены были всѣ законныя правила. Прошеніе начиналось такъ: "Мнимаго поселенца Оекской волости, потомственнаго дворянина М. В. Петрашевскаго -- прошеніе". Какой былъ ближайшій поводъ высылки Петрашевскаго,-- не знаю, вѣроятно хожденіе его по всѣмъ знакомымъ и толки о Муравьевскихъ дѣлахъ".
"Кромѣ того онъ занимался адвокатурой. Помню, онъ потребовалъ у суда возстановить по одному дѣлу "судъ по формѣ". Я былъ на этомъ судѣ: выступилъ Петрашевскій и его соперникъ и, ставъ у дверей суда, читали до тетрадямъ взаимные доводы,-- выходило даже смѣшно... Зрителемъ былъ одинъ я. А Петрашевскій видѣлъ въ этой штукѣ прототипъ гласнаго суда.
"Больше всего повредило Петрашевскому то, что въ начавшемся слѣдствіи о дуэли и въ судѣ надъ дуэлистами онъ тоже принялъ горячее участіе. И онъ и судьи, присудившіе дуэлистовъ къ каторжной работѣ,-- сами отданы были подъ судъ, и одинъ изъ судей даже зарѣзался...
"Сдѣшяева Муравьевъ увезъ съ собою въ Петербургъ, даже не испросивъ ему разрѣшенія. Вообще Снѣшневъ изъ всѣхъ ихъ былъ самый развитой, многознающій и выдержанный человѣкъ.
О фурьеризмѣ и коммунизмѣ мало говорилось въ ихъ средѣ. Высказывались иногда воспоминанія о товарищахъ по дѣлу, но ничего интереснаго въ нихъ не было. Помню отзывъ Петрашевскаго о Достоевскомъ, котораго онъ считалъ весьма слабымъ по убѣжденіямъ и по характеру. Съ Бакунинымъ они всѣ трое не сходились, такъ какъ Бакунинъ помѣстилъ въ "Амурѣ" 2--3 статьи и исчезъ, надувъ Муравьева и Корсакова".
Не сходился, кажется, Петрашевскій и съ декабристами. По крайней мѣрѣ Н. А. Бѣлоголовый въ своихъ воспоминаніяхъ о декабристѣ А. В. Поджіо говоритъ, что послѣдній не могъ сблизиться съ Петрашевскимъ. Объясняетъ онъ это тѣмъ, что Поджіо былъ чистокровный либералъ, тогда какъ политическія стремленія Петрашевскаго шли гораздо дальше.
II.
О дальнѣйшей судьбѣ Петрашевскаго свѣдѣнія находятся въ моемъ распоряженіи крайне неполныя и отрывочныя. Сначала онъ жидъ въ Минусинскѣ, затѣмъ былъ переведенъ въ село Шушу, Минусинскаго округа.
Шуша -- село глухое, лежащее въ сторонѣ отъ тракта. Но и здѣсь, по словамъ Н. А. Бѣлоголоваго, Петрашевскій не угомонился. Сойдясь съ своими новыми односельцами, онъ сдѣлался ихъ адвокатомъ и отъ ихъ имени сталъ осаждать мѣстныя власти безпрестанными прошеніями на разныя утѣсненія и неправды. Прошенія эти доводились до свѣдѣнія гр. Муравьева и постоянно поддерживали его раздраженіе. Одинъ старожилъ передавалъ мнѣ, со словъ самого Петрашевскаго, что въ Шушѣ изгнанникъ подвергался даже наказанію розгами.
Вскорѣ мы видимъ Петрашевскаго уже переведеннымъ въ село Бѣльское, Енисейскаго уѣзда. Этотъ переводъ тоже являлся наказаніемъ за недоразумѣнія съ начальствомъ. Бѣльское и въ настоящее время производитъ самое угнетающее впечатлѣніе на всякаго культурнаго человѣка, случайно попавшаго сюда. Оно представляетъ сотню жалкихъ домишекъ, въ безпорядкѣ разбросанныхъ по двумъ оврагамъ, вблизи небольшой, заросшей травою рѣчки. Тайга точно кольцомъ охватила село, придвинулась къ самымъ дворамъ и тянется во всѣ стороны почти сплошь на сотни и тысячи верстъ. Лѣтомъ онъ нея по селу кишитъ страшная мошка и медвѣди нерѣдко задираютъ скотину подъ самымъ селомъ; волки зимою не боятся даже заходить въ село. Населеніе живетъ довольно бѣдно, почти наполовину состоитъ изъ ссыльно-поселенцевъ. Никакихъ промысловъ жители не знаютъ и живутъ почти исключительно земледѣліемъ, при чемъ собственнаго хлѣба имъ хватаетъ на содержаніе далеко не каждый годъ. Селеніи по близости нѣтъ вовсе. Въ культурномъ отношеніи это и теперь почти не початой уголъ. Несмотря на то, что школа существуетъ здѣсь уже нѣсколько десятковъ лѣтъ, грамотныхъ крестьянъ почти нѣтъ. Иные совсѣмъ уже забыли все, чему учились въ школѣ, другіе -- близки къ этому. Это, конечно, вполнѣ естественно, потому что книгъ въ селѣ никакихъ нѣтъ, покупать ихъ не на что, да и негдѣ, читать некогда. Ближе гор. Енисейска, отстоящаго отъ Бѣльскаго на 100 верстъ (версты "Екатерининскія" семисотъ-саженныя), негдѣ купить не только печатнаго листка бумаги, но даже пузырька чернилъ. Въ Енисейскѣ же и ближайшая почтово-телеграфная контора. Если таково культурное положеніе села въ настоящее время, то можно представить, каково оно было въ 60-хъ гг., когда здѣсь жилъ Петрашевскій. Старуха "Конюриха", у которой квартировалъ и въ домѣ которой умеръ Петрашевскій, разсказываетъ, что въ Бѣльскомъ всѣ его боялись, думали, что онъ знается съ чертомъ. Заключеніе это сдѣлали изъ того, что онъ въ церковь не ходилъ, поповъ не любилъ и вообще жилъ нелюдимомъ.