- Ни страх, ни политическая причина не могут служить предлогом к отказу, но Гранадская принцесса принадлежит к числу неверных...
- Постой! -- прервал его дон-Хуан. -- Это больше не супруга Абдаллы, нашего врага, это ни христианка, ни мавританка, которая просит нашей помощи, но женщина оклеветанная, угнетенная, приговоренная к старшной смерти, которая через меня взывает к вашему правосудию, а наши рыцарские обеты предписывают видеть во всех страждущих детей одного и того же Бога.
- Хорошо сказано! -- отвечал Агвилар. -- Я одобряю порыв благородного Хуана де-Шакона. Но, друзья мои, мы здесь вассалы короля испанского, обязавшиеся сражаться под его знаменами, имеем ли мы право пуститься без его ведома на частное предприятие, неудачное окончание которого лишит его четырех вождей? Притом же, благоразумно ли рисковать собой, поверив таинственному посольству, и не должны ли мы опасаться какой-нибудь измены? Мне хочется разъяснить все это, но я не отступаю: располагайте моим мечом, лишь бы мой поступок не оскорбил ни Бога, ни короля.
- А я, -- прибавил Де-лос-Донзелос, -- имею еще лучшее возражение. Неужели вы думаете, что мавры позволят четырем христианам войти свободно в Гранаду для защиты женщины, которую эмир их намерен погубить?
- Полно возражать! -- воскликнул дон-Хуан с худо скрываемым нетерпением. -- Это замедляет только понапрасну успех нашего предприятия. Честь говорит иногда громче обязанности. Я поклялся посвятить меч свой спасению прекрасной Зораиды и сдержу свою клятву, чего бы то мне ни стоило. Если хотите помочь мне, то я имею средство проникнуть в Гранаду, не будучи ни узнан, ни подозреваем. Поедем, не сообщив никому нашего намерения, явимся в осажденный город в арабском костюме -- продолжительная война снабдила им всех нас -- и, чтобы устранить всякую недоверчивость, объедем город и вступим в него с противоположной стороны.
Все одобрили этот проект, и рыцари расстались, чтобы спешно приготовиться. Вскоре они покинули лагерь, и, переодевшись в сливовой роще и покрытые мавританскими бурнусами, направились к городу, куда въехали через полуденные ворота.
В Гранаде царствовало сильное волнение, потому что наступил день казни прекрасной Зораиды. Костер возвышался уже среди Новой площади, палачи, вооруженные факелами, ждали жертвы, и все еще не являлся ни один защитник. Местом битвы назначена была площадь Биваррамбла, окруженная тройным рядом воинов. Посредине возвышался черный помост, на котором супруга Абдаллы должна была ждать окончания боя, если он состоится. С самой зари бесчисленная толпа зрителей заняла все окрестности, жители Гранады с нетерпением ждали развязки мрачной драмы. Большая часть тех даже, которые еще накануне не верили невиновности Зораиды, чувствовали теперь сильную жалость и не одно грозное око омрачалось слезой.
В назначенный час показалось шествие из Эль-Гамры, и прекрасную принцессу снесли в носилках на назначенное место. Все террасы были покрыты опечаленными женщинами, втихомолку проклинавшими Абдаллу, все сожалели о несчастной доле, доставшейся этому грациозному и прелестному существу, и втайне молились, чтобы к спасению невинной жертвы явилась неожиданная помощь. В толпе уже разносился слух, будто племя Гомеров берется за оружие, хочет затеять страшный бунт, и все содрогались при мысли, что, среди возникшей борьбы, неприятель овладеет городом.
Среди мертвого молчания достигла Зораида площади Биваррамблы. Она была вся в черном. Медленно взошла она на помост и печальным взглядом окинула толпу.
Тогда предводитель Зегрисов, Мухаммед, обвинитель ее, въехал в ристалище в сопровождении трех воинов, вооруженных с головы до ног. Трубы приветствовали их прибытие, но народ молчал, и четыре защитника клеветы трижды объехали площадь. бросая на всех вызывающие взгляды. Никто не являлся, прелестная фаворитка дрожала от ужаса, и тишину прерывал только топот коней и стук оружия.