- Никого, -- печально сказал эмир. -- Но то, что я узнал, заставляет меня ждать еще ужаснейших бедствий.
- Государь, что бы ни случилось, надо уметь предвидеть все, надо немедленно принять решительные меры.
- Какие?
- Во-первых, собрать около себя верных мавров, занимающих Каджиар. Я сейчас же соберу людей, на которых могу положиться, и с этой силой, весьма достаточной, мы охраним твою царственную особу от всякого покушения изменников.
- Напиши же сам это повеление, -- сказал Бен-Гумейа, -- и пошли его немедленно храброму Абен-Абу, моему каиду в Каджиаре.
Эль-Газиль повиновался, эмир сам приложил свою печать к пергаменту и вручил ему.
- Ступай же, -- прибавил он, -- мой благородный служитель, и да дарует небо мне возможность скоро наградить твои честные услуги!
- И я сам назначу цену их! -- подумал изменник, выходя из жилища своего родственника. -- Скоро я насыщу свою месть и гордая донья Кармен раскается в своем презрении. Мавры созрели для возмущения, и я сделал каждого из них твоим смертельным врагом. Еще три дня и я превращу белый бурнус твой в кровавый саван!
Грамота, к которой слишком доверчивый эмир приложил печать, не читав ее, содержала в себе совсем другое, нежели предписание о высылке мавров из Каджиара. Эль-Газиль написал в ней смертный приговор себе и знатнейшим друзьям своим, которые еще колебались вступить в заговор. Грамота эта, написанная в двусмысленных выражениях, гласила, что благо общее и воля эмира требовали немедленного и слепого повиновения, что Эль-Газиль и его свита будут проезжать через Каджиар скоро после получения предписания и что должно воспользоваться сном их, чтобы устранить всякое сопротивление.
И в самом деле, на другое же утро Эль-Газиль, сопровождаемый многочисленными всадниками, отправился в Каджиар, стараясь везде разгласить, что послан туда Бен-Гумейей. Планы его поддерживали верные помощники, которые, отправившись вперед, уведомили Абен-Абу о возмущении, готовом вспыхнуть, и убаюкивали его надеждой, что он займет место низверженного эмира.