- Какая отвратительная скрытность! -- воскликнул каид. -- И неужели ты совершенно не знаешь намерений эмира?
- Решительно не знаю, пока тебе не угодно будет объяснить их.
Абен-Абу достал грамоту и подал ее Эль-Газилю. Тот пробежал ее, не мигнув даже глазом, и спокойно возвратил каиду, сказав только: "Давно награждает так милостивый владыка вернейших слуг своих, это хорошее средство отделываться от признательности. Но допустишь ли ты совершиться подобному акту утеснения? Уже ли ты сделаешься слепым орудием исступления Бен-Гумейа".
- Что могу я сделать? -- сказал, опустив голову, губернатор Каджиара.
- Разве ты не знаешь, -- возразил Эль-Газиль, -- что Бен-Гумейа уже более ничто, как переодетый испанец, и что он явился вымаливать у нас корону единственно для того, чтобы удобнее продать нас христианам, веру которых принял. Бен-Гумейа знает мою преданность делу нашей злополучной отчизны, он знает, что я употреблю все средства для уничтожения его коварных замыслов. Вот почему, вероятно, наскучив моим прямодушием и присутствием, он счел удобнейшим избавиться от того и от другого убийством.
- Кто бы мог когда-нибудь подумать это! -- сказал Абен-Абу.
- Да разве доказательство не в руках твоих? -- прервал Эль-Газиль. -- Разве ты отныне не должен ждать всего?.. Сегодня приносят в жертву меня, завтра, быть может, придет твоя очередь. Только помощь неба и великодушная и быстрая решимость могут спасти нас и отчизну.
Слова Эль-Газиля заключали в себе такое сильное и глубокое убеждение, что они поколебали каида. Продолжение разговора этого довершило дело, начатое страхом. Мысль о гибнущем отечестве явилась губернатору и преследовала его в продолжение всей бессонной ночи. Ему казалось, что он слышит тайный голос, повелевающий ему присоединиться к недовольным и взяться за оружие для блага народного. Наутро, он решился безвозвратно.
- Хорошо, -- воскликнул Эль Газиль, -- но не надо ограничиваться пустыми словами. Время дорого: каждый час, потерянный нами, может упрочить счастье изменника, низвергнем тирана, нас угнетающего!
Вскоре возмущение сбросило маску и открыто пробегало по улицам Каджиара, сзывая всех к оружию и объявляя Бен-Гумейа лишенным престола, но Абен-Абу отказался принять начальство над бунтовщиками. "Если гибель тирана, -- сказал он, -- необходима, то я слишком люблю свое отечество, чтобы защищать эмира, но не хочу принять на душу участия в его убийстве. Бен-Гумейа близкий родственник мой и не моя рука должна поразить его".