- Увы, -- говорил он, -- лучи солнца вредны для глаз бедного ученого, проведшего в пещерах жизнь в размышлениях, подвергаясь всем ненастьям. Слабый свет этих ламп дозволит старому Ибрагиму продолжать еще несколько времени розыскания, которым он посвятил себя для блага человечества!..
А между тем, несмотря на скромность и самоотвержение, которыми хвалился египетский чародей, отделка его кельи стоила огромных сумм. Казнохранитель Эль-Хаджи-Мехеми, видя беспрерывное истощение сокровищницы, только с заметным неудовольствием выплачивал суммы, которых каждодневно требовали у него художники, работники и поставщики. Наконец, он решился представить своему повелителю подробный счет этим издержкам, итог которых простирался почти до баснословной суммы.
Алжирского пашу неприятно поразила огромность сумм, которых стоили скромные желания его друга-астролога, но он отвечал хазену-арджи: "Я обязался перед этим человеком своим словом и должен сносить, чего уже переменить нельзя. Притом же, город Алжир, защищенный отныне против всякого покушения врагов, вдесятеро вознаградит в короткое время морскими набегами суммы, взятые из казнохранилища для обеспечения его блеска и будущности. Кроме того, скажу тебе по доверенности, под печатью молчания, что ученый Ибрагим намерен создать в моих владениях совершенно сходную копию чудесной внутренности египетских пирамид, и я полагаю, что, по истечении еще нескольких дней, ему не останется желать ничего более".
- Дай-то Бог! -- возразил хазен-арджи. -- И да соделает пророк, чтобы этот мудрый египтянин, так искусно овладевший полной твоей доверенностью, не был ненасытимой пиявкой на горле алжирцев.
Сбылось то, что предвидел Эль-Хаджи-Мехеми. Убежище чародея вмещало в себя все, что находится самого драгоценного во дворцах величайших государей. Однажды явился он к казно-хранителю и сказал ему с улыбкой: "Теперь, любезнейший, все мои желания об успокоении исполнились, я живой похороню себя в своем милом уединении и посвящу наукам последние дни свои. Не требую более никакой прибавки великолепия, но желал бы добыть безделицу, которая развлекала бы меня среди важных занятий".
- Да исполнятся все твои желания, -- отвечал, кланяясь до земли, казнохранитель, -- ибо такова воля моего государя, чтобы тебе не было отказано ни в чем, а я только раб его, который обязан повиноваться каждому, кто приобрел его благорасположение.
- Итак, -- продолжал мудрец, -- мне хотелось бы иметь несколько танцовщиц, прелестных во всех отношениях.
- Танцовщиц! -- воскликнул казнохранитель, пораженный изумлением, услышав желание, так мало сообразное с привычками человека, посвятившего себя созерцанию и сношениям с высшими существами.
- Да, танцовщиц, -- холодно отвечал Ибрагим, -- впрочем, да не покажется тебе трудным исполнение этой прихоти, уверяю тебя, что на первое время мне достаточно весьма небольшого числа хорошеньких девушек. Вкус мой очень прост, я люблю созерцать великого зиждителя вселенной в его прекраснейших созданиях. Притом же, тебе известно, что вид юности и красоты возрождает утраченные силы стариков.
И в этом отношении исполнили желание почтенного друга алжирского паши, и в продолжение долгих дней, которые он проводил в своем кудиат-эль-сабунском убежище в совершенном затворничестве, Эль-Хаджи-Мехеми навещал его каждый раз, когда серебряный всадник обращался в ту или другую сторону, и поражал врагов множеством столь же легких побед, какова была первая. Игра эта до того полюбилась наконец поседевшему в боях воину, что он часто оскорблял своих соседей в долине и в горах. Вскоре все племена алжирской территории, ужасаясь беспрерывных неудач, бывших всегда и везде результатом внезапного панического страха, решили, что Эль-Хаджи-Мехеми находится под покровительством сверхъестественной силы и решились лучше переносить его притеснения, чем увеличивать свое бедственное положение бесполезным сопротивлением. В продолжение нескольких месяцев, серебряный всадник оставался неподвижен, обратив лицо к Алжиру в знак мира, и вся страна, казалось, наслаждалась спокойствием, которого, по-видимому, никто не осмеливался нарушить, и старый паша начинал уже скучать своим бездействием, когда всадник вдруг пришел в движение, опустил копье наперевес и обратился лицом на оранскую дорогу.