Эль-Хаджи-Мехеми не мог удержаться от хохота.
- Клянусь пророком! -- воскликнул он. -- Ты кажешься мне продувным мудрецом. Как! Тебе еще недовольно танцовщиц, заживо погребенных в твоем уединении и, наскучив уже так скоро их прелестями, готов пожелать всякую новую женщину, которая попадется тебе на глаза! Право, почтенный Ибрагим, боюсь, что ты преувеличиваешь свои силы, или скорее силу лекарств своих, ледяная старость твоя сохранила слишком много обманов чувств, а они-то весьма изменчивы!..
- Ты дал мне танцовщиц, которых гибкость и грация нежат взоры мои, но мне еще необходима женщина, которая бы пела. Мелодический голос этой пленницы имеет все способы для успокоения моего духа, утомленного продолжительными размышлениями. Одной женщиной более или менее в твоем гареме ни увеличит, ни уменьшит твоего счастья, во всяком же случае, я требую у тебя не жертвы какой-нибудь, а доказательства доверия, в важности которого, быть может, ты убедишься в скором времени.
- Довольно, довольно! -- сказал Эль-Хаджи-Мехеми с нетерпением, -- твой льстивый язык не переменит моей решимости. Происходит ли моя пленница от высшего дворянства испанского или от низкого, темного поденщика, я считаю ее достойной занять место фаворитки владыки Алжира. Я хочу, чтобы она восстановила силы мои.
Напрасно астролог настаивал. Эль-Хаджи-Мехеми, несмотря на свои 80 лет, имел железную волю, которую минутный интерес делал еще сильнее и упорнее. Ибрагим ушел, не успев в своем желании, и заперся в Кудиат-эль-Сабуне, посоветовав еще раз паше быть настороже против чар прелестной пленницы.
Но старый Мехеми был под властью слишком сильной страсти, чтобы обратить малейшее внимание на советы человека, в котором он видел только соперника и которого необходимо удалить. Он предался всем неистовствам страсти. Богатейшие торговцы города сносили к ногам фаворитки цвет произведений мусульманской промышленности: блестящие золотые и шелковые ткани, редчайшие каменья, тончайшие благоухания, -- и эти подарки возобновлялись ежедневно. Эль-Хаджи-Мехеми не уставал придумывать празднества, представления, бои львов и тигров, фантазиахи (воинские игры), на которые приглашал блистательнейших воинов Метиджи. Дни и ночи протекали в пиршествах, но та, которая была предметом всех этих попечений, смотрела на все глазами особы, привыкшей быть окруженной гораздо более утонченной роскошью и негой. Она равнодушно принимала подарки паши и знаки преданности начальников, приходивших поклоняться ей в залах Дженины. Казалось, она поставила себе целью разорить бедного Мехеми, который был готов на самые странные нелепости и, несмотря на то, нисколько не приближался к цели своих усилий. Молодая пленница терпеливо сносила свою судьбу и иногда удостаивала печальной улыбки предупредительность льва, которого делала ручным. Но этим и ограничивалась вся благосклонность ее. Уверенная в своем могуществе, молодая девушка искусно умела скрывать это сознание и тем надеялась отдалить час своего поражения. Между драгоценностями, подаренными ей Мехеми, находилась мандолина, которая оказывала ей большие услуги во время свиданий. Как скоро паша становился навязчивым, пленница спокойно брала мандолину и начинала прелюдировать на ней вместо того, чтобы слушать его. В звуках заключалось, по-видимому, нечто сверхъестественное, что погружало обожателя в мимолетное онемение, за которым следовало мгновенное забвение страсти, звуки инструмента заглушали в нем пламя любви и производили сладостную негу, которой он искал часто, между тем, как министры его насмехались над ним и подданные роптали под игом насильственных налогов, все-таки еще недостаточных на издержки, цель которых не была ни для кого тайной.
Между тем, как Эль-Хаджи-Мехеми предавался таким образом пустым мечтам, опасность тем более важная, что он не подозревал ее, угрожала его власти. Вокруг дворца его вдруг вспыхнуло страшное восстание жителей Алжира, вооруженная толпа, стремясь к воротам, с громкими криками требовала головы его и головы женщины, имевшей над ним такую пагубную власть. При первых криках этой толпы в паше вспыхнула вся энергия его воинственной юности. Вооружив избранных воинов, составлявших его телохранителей, он сделал против бунтовщиков такую сильную вылазку, что победа осталась за ним немедленно. Усмирив город, Мехеми вспомнил об Ибрагиме, с которым поссорился так неблагоразумно и который размышлял теперь на досуге в пещере Кудиат-эль-Сабуна о неблагодарности владык и о мучениях ревности. Он решился посетить его.
Астролог принял пашу с холодной учтивостью и скорее как господина, чем друга.
- Сын Абу-Агиба, -- сказал Мехеми, -- ты с обыкновенной мудростью своей предсказал, что моя прелестная пленница вызовет вокруг меня разнородные опасности, часть твоего предсказания уже сбылась, и я явился, чтобы примириться с тобой. Эта женщина была бы столь же гибельна твоему покою, как моему, и я поистине радуюсь, что не дал тебе подруги, присутствие которой весьма скоро встревожило бы покой твоей счастливой старости.
- Я не думаю больше о ней, -- отвечал астролог холодно, несмотря на бьющееся сердце.