Сели они рядом на решётчатую скамейку.
-- Александр Михайлович, вы очень дурно истолковали мой порыв?
-- Нет, просто шалость, полагаю... -- уклончиво ответил Грибунин.
-- Это не шалость... Для того, чтобы меня поняли, я должна хотя в кратких чертах посвятить вас в обстановку моей жизни...
Девушка слегка поёжилась от ночной свежести и продолжала:
-- Отец мой -- генерал при Дворе -- сухой, чёрствый карьерист. Мачеха, урождённая графиня Головина, любит только себя и двух своих пуделей. Дом наш посещается важными господами, необходимыми для отцовской карьеры, и родовитой молодёжью, окаменевшей в сознании своих достоинств и смотрящей на меня как на выгодную партию... И ни одного свежего, живого человека, ни одного искреннего порыва... Если бы вы знали, какое застоявшееся болото!.. И вот я встретила вас -- человека мысли, человека таланта и настоящей жизни. И показалось мне, что одно уже ваше присутствие на пароходе обвеяло меня внутренней радостью... Я не умею говорить толком, но вы и так поймёте и простите мой порыв...
Аглая Петровна остановилась и молящими глазами посмотрела на Грибунина. На фоне тёмной ночи ещё более выделилась матовая белизна её лица, а скорбное выражение так напоминало "Mater Dolorosa" Фра Анджелика.
И была она искренне трогательна в своей искренности и детской беспомощности.
Грибунин вдруг всей душой потянуло к ней.
-- Милая моя девушка, простите -- ведь ничего этого я не знал...