Онъ зажегъ папироску и сталъ курить въ каминъ.
-- Мнѣ сейчасъ пришло на память, помните, когда я въ первый разъ попалъ къ вамъ, какъ васъ покоробило, когда я спросилъ позволенія закурить?
Она засмѣялась.
-- Помню.
-- А вѣдь съ тѣхъ поръ многое перемѣнилось?
-- Да, многое, сказала Загорская и задумалась.
Борисовъ докурилъ папироску, бросилъ ее въ огонь и повернулся къ Василисѣ.
-- Вотъ вы сейчасъ сказали -- многое, а ежели поразобрать хорошенько, такъ очень мало перемѣнилось, даже ничего. Вы теперь, пожалуй, не посмотрите такъ грозно, случись другому такому неотесанному революціонеру, какъ я, обойтись съ вами такъ безцеремонно, но въ душѣ вы почувствуете то же негодованіе, потому что вы, какъ тутъ ни верти, все та же свѣтская барыня и неисправимая аристократка.
-- Я, аристократка? откуда же вы это взяли? Развѣ въ такой обстановкѣ живутъ свѣтскія барыни и аристократки?
-- Вы ссылаетесь на низенькія комнаты и на то, что прислуга у васъ -- одна нянюшка? Это ничего не значитъ: question d'argent, какъ говорятъ французы; обстановка не вашего выбора. Но вы, по своей натурѣ, эпикурейка; вы любите комфортъ, роскошь, утонченную роскошь... Вамъ мало, чтобы руки ваши были чисты, вамъ непремѣнно нужно, чтобы онѣ хорошо пахли, какъ цвѣтокъ какой, и во всемъ такъ.