-- Упрекъ это?
-- Нѣтъ. Всякій человѣкъ имѣетъ свои особенности. Вамъ это изящество, пожалуй, и къ лицу.
-- Развѣ вы изящество не любите?
-- Очень люблю; но я хочу, чтобы это было наслажденіе, доступное для всѣхъ, а покуда просторныя хоромы, батистовыя рубашки, тонкія вина и жирные обѣды будутъ достояніемъ только привиллегированнаго, ничтожнаго меньшинства, они для меня противны. Впрочемъ, не заключайте, что я совсѣмъ вандалъ, продолжалъ Борисовъ. Мнѣ вотъ очень пріятно, въ настоящую минуту, касаться бархатнаго платья, мять этотъ кружевной платокъ, видѣть кончикъ ножки, обутой въ атласную ботинку. Какой бы я ни былъ, въ извѣстномъ смыслѣ, иконокластъ, я сознаю, что все это гораздо красивѣе и привлекательнѣе дерюги.
-- Выходитъ, что не я, а вы эпикуреецъ! засмѣялась Василиса.
Она отколола отъ пояса розу и бросила ее Борисову.
-- Вы не были на вечерѣ, а вашъ розанъ былъ. Возьмите его.
Борисовъ поймалъ на лету цвѣтокъ, подышалъ его запахомъ и началъ осторожно отгибать лепестки.
-- Что вы дѣлаете? спросила Василиса.
-- Вы видите, искусственнымъ образомъ распускаю розу.