-- То есть насильственнымъ?
Онъ засмѣялся.
-- Хорошая вы моя! Когда розанъ самъ собой не развертывается, надо же помочь природѣ.
-- Но розану больно.
-- Неправда, не больно! А ежели и больно, зачѣмъ же онъ такой красивый, и зачѣмъ онъ такъ крѣпко свернулся, что съ нимъ ничего не подѣлаешь?
Онъ бросилъ цвѣтокъ и придвинулся къ Василисѣ.
-- Такъ больно? сказалъ онъ, глядя ей ласково въ глаза. Это ничего, это боль здоровая, отъ нея крѣпнешь и ростешь. Въ васъ цѣлый міръ нетронутый лежалъ, онъ пропадалъ даромъ,-- я дерзнулъ расшевелить дремлющія силы... Самъ не знаю, что меня толкало, но я шелъ впередъ, прорубалъ дорогу, давалъ доступъ свѣту и воздуху... Теперь будетъ ваша забота, чтобы расчищенныя дорожки не заглохли и не заросли бы снова мхомъ.
Никогда еще, казалось Василисѣ, эти глаза не смотрѣли на нее такъ мягко, съ такимъ добрымъ, дружескимъ выраженіемъ. Ей было очень хорошо на душѣ.
-- Сидите смирно, не шевелитесь, продолжалъ Борисовъ. Я снимаю теперь мысленно для себя вашъ портретъ. Когда я буду въ Лондонѣ и погружусь по уши въ свою работу, невсегда веселую, я буду иной разъ отпирать завѣтный шкапчикъ своей души и смотрѣть на ликъ пречистой Мадонны.
-- Но вѣдь вы еще нескоро будете въ Лондонѣ, замѣтила какъ бы вскользь Василиса.