Борисовъ писалъ довольно аккуратно, хотя отвѣты его рѣдко получались въ урочный, заранѣе разсчитанный ею день. Иногда онъ не писалъ впродолженіе нѣсколькихъ недѣль. Василиса ждала, потомъ начинала волноваться, и волненіе это возростало и переходило, наконецъ, въ мучительную боль. Она не могла ничѣмъ заняться, ни о чемъ болѣе думать, вся застывая въ чувствѣ ожиданія. Почтальонъ приходилъ утромъ и вечеромъ; она издалека узнавала его шагъ, слышала стукъ калитки, смотрѣла изъ окна, какъ онъ подходилъ къ дому по узенькой алеѣ олеандровъ; ей казалось, что она угадывала по его походкѣ, по выраженію сморщеннаго лица, на половину закрытаго козырькомъ фуражки, несетъ ли онъ ей письмо, или нѣтъ. Няня сбѣгала съ лѣстницы и черезъ минуту возвращалась съ пустыми руками:
-- Ничего нѣтъ, матушка...
Она произносила эти слова равнодушно, и Василиса выслушивала ихъ съ спокойнымъ видомъ. "Можетъ быть, завтра!" думалось ей. Но и завтра, и послѣзавтра, и еще нѣсколько дней проходило, письма не получалось. И, наконецъ, когда она уже совсѣмъ отчаивалась, это письмо являлось вдругъ, въ одно солнечное утро, словно неожиданное. Съ замираніемъ сердца она узнавала небольшой, квадратный конвертъ, съ характерно-лаконическимъ адресомъ: Nice, Villa Arèse, М-me Zagorsky. Дрожащей рукой она разрывала тонкую бумагу конверта; ей казалось, что она достигала какой-то давно желанной радости, отъ которой у нея захватывало духъ. Первыя строки она читала, какъ во снѣ; въ глазахъ у нея пестрѣло, кровь стучала въ вискахъ; мало-по-малу она приходила въ себя и перечитывала письмо еще разъ. Каждое слово имѣло для нея значеніе.
Тонъ писемъ Борисова былъ дружески-довѣрчивый; онъ относился къ Василисѣ, какъ къ товарищу по мысли, разсказывалъ о свомъ-житьѣ бытьѣ, толковалъ о людяхъ и событіяхъ, сообщалъ новости изъ той среды, въ которой вращался. Онъ говорилъ обо всемъ, исключая одной стороны своей душевной жизни, до которой ни близкимъ, ни дальнимъ намекомъ никогда не касался. "Утихло, прошло", думала Василиса и боялась, при этой мысли, провѣрять собственное сердце.
Помимо значенія ихъ для ея душевной жизни, письма Борисова давали пищу ея уму. Въ нихъ было всегда много такого, что заставляло ее думать, и о чемъ она и задумывалась въ долгіе часы своего досуга. Письма замѣняли ей живую бесѣду съ Борисовымъ; онъ излагалъ въ нихъ свой образъ мыслей, затрогивалъ вопросы, служившіе предметомъ споровъ и разговоровъ съ перваго дня ихъ знакомства, дополнялъ и развивалъ ихъ. Теперь, какъ и тогда, она поддавалась его страстной, прямо идущей къ цѣли аргументаціи; но откликнуться на его политическія вѣрованія и надежды она не рѣшалась. Въ области мысли, какъ въ области чувства, между ей и имъ существовала преграда, переступить черезъ которую значило для нея запутаться въ цѣлую бездну противорѣчій. Она стояла насторожѣ каждаго выраженія, когда писала къ Борисову, и не только выраженія, но всякаго движенія души, которое, помимо ея воли, могло выдать разладъ ея внутренняго міра, о которомъ она не могла,-- не должна была говорить. Поэтому она многое не досказывала, многое высказывала иначе, чѣмъ чувствовала. Ея письма къ Борисову, писанныя тонкимъ почеркомъ, на англійской бумагѣ, съ той инстинктивной заботой о красотѣ формы, присущей женщинѣ, когда она пишетъ къ любимому человѣку, были пустыя и безсодержательныя письма. Василиса сознавала это. Почему? спрашивала она себя, но измѣнить этого была не въ состояніи.
Такъ прошли нѣсколько недѣль.
II.
Насталъ февраль мѣсяцъ. Пахучая южная весна стояла на дворѣ; съ нею вмѣстѣ закипѣло шумное веселье карнавала. Графиня Сухорукова впорхнула одно утро и уговорила Василису ѣхать съ ней смотрѣть на карнавальное шествіе.
-- Мужъ мой нанялъ балконъ, мы отлично все увидимъ, объясняла она. Возьмите съ собой вашу маленькую дочь, мои сыновья тамъ, и, какъ вѣжливые кавалеры, будутъ за ней ухаживать.
И вотъ Василиса на балконѣ, посреди разгара веселаго празднества. Многолюдная, полная движенія и красокъ картина развертывается передъ нею. Вдоль набережной рѣки, усаженной пальмами, широкія головы которыхъ тихо покачиваются въ воздухѣ, суетится пестрая толпа зрителей, масокъ, ряженыхъ, толкая и окликая другъ друга. Въ публикѣ рѣзко выдаются лица чисто итальянскаго типа, съ смѣлымъ, блестящимъ выраженіемъ глазъ -- это коренное населеніе Ниццы; сегодня его праздникъ, оно высыпало на улицу и, не стѣсняясь, предается своему веселью. Звуки музыки долетаютъ отрывками изъ разныхъ направленій. По другой сторонѣ рѣки, наполненной, вмѣсто воды, сплошнымъ слоемъ голышей, между которыми пробирается тоненькая, лѣниво журчащая струйка, подымается другая набережная, тянется другой рядъ домовъ; на балконахъ и у оконъ, увѣшанныхъ коврами и разукрашенныхъ зеленью, виднѣются любопытныя лица зрителей; а внизу, по улицѣ, двигается та же праздничная толпа.