Марфа Ильинишна пошла исполнить приказаніе. Когда она вернулась, обѣ женщины долго стояли у постели ребенка, не говоря ни слова, обмѣниваясь отъ времени до времени безпокойнымъ взглядомъ. Въ комнатѣ было тихо; колеблющійся огонь лампадки слабо освѣщалъ ее. Дѣвочка продолжала спать, но по временамъ вздрагивала и тоскливо металась. Вдругъ она закашляла; хриплый звукъ этого кашля былъ непохожъ на человѣческій голосъ. Василиса приподняла ее на подушкѣ; пароксизмъ продолжался минуты полторы, глаза закатились, она вся побагровѣла, густая слюна показалась у рта. Когда кашель прекратился, маленькая головка съ золотистыми кудрями безпомощно опрокинулась назадъ. Дѣвочка простонала и опять впала въ забытье.
-- Матушка, да что же это такое? испуганно, шопотомъ спросила Марфа Ильинишна.
У Василисы губы шевельнулись, но она не могла сразу произнести страшнаго слова. Она сдѣлала усиліе и проговорила глухо, не глядя на няню:
-- Крупъ... Но, можетъ быть, я ошибаюсь.
Марфа Ильинишна всплеснула руками.
-- Господи, Іисусе Христе! Какъ же это я не догадалась!
Она перекрестилась на образокъ въ серебряномъ окладѣ, висѣвшій надъ Наташиной кроватью, и тотчасъ же прибавила:
-- Горчишничковъ бы надо...
Василиса ухватилась за это средство. Черезъ нѣсколько минутъ горчишники были готовы и ихъ привязали къ маленькимъ ножкамъ.
Опять настала тишина. Василиса прислушивалась къ отдаленному стуку колесъ по мостовой. Всякій разъ, что приближалась карета, она думала, что ѣдетъ докторъ, но карета, не завернувъ въ ея переулокъ, катилась мимо. Сердце у ней замирало.