-- И я жива.
-- Но вы медленно себя убиваете. Вы не имѣете права, этого дѣлать. Вы обязаны нести свое горе съ покорностью, беречь себя.
Василиса усмѣхнулась.
-- Для кого?
Князь хотѣлъ отвѣчать, она не дала ему времени.
-- Слушайте, князь, убивать, беречь себя, все это только слова. Съ горя никто еще не умиралъ, да и одно нежеланіе жить для этого недостаточно. Не будемъ же объ этомъ говорить. Вы вѣрите въ силу молитвы,-- я въ нее не вѣрю... и не потому, что не хочу вѣрить, а потому, что не могу... не могу... понимаете вы?
-- Отчего же? Если молитва не утѣшитъ, она, по крайней мѣрѣ облегчитъ.
-- Нельзя облегчить то, что непоправимо, проговорила она рѣзко.-- Впрочемъ, не думайте, прибавила она болѣе мягкимъ голосомъ, что я смотрю на постигшее меня несчастіе, какъ на что-нибудь исключительное. Всякій день матери теряютъ дѣтей... единственныхъ... любимыхъ... Это очень, очень обыкновенное горе...
Голосъ у нея задрожалъ, она отвернулась.
Князь схватилъ ея руку.