-- Юноша, не кипятитесь, проговорилъ Михайловъ. Ваша казна состоитъ изъ тридцати франковъ; изъ нихъ одну треть вы должны въ аптеку, одна треть пойдетъ на покупку носковъ,-- а одна треть принимается съ благодарностью на подписку. Вы поступили великодушно. Баста! abgemacht.
Северинъ между тѣмъ открылъ свой портмонэ, значительно поношенный и испачканный, и выпросталъ его на столъ. Мѣдныя деньги и двѣ-три серебряныя монеты словно нехотя выкатились изъ него.
-- Здѣсь не разживешься, засмѣялся Михайловъ.
-- Все таки франка полтора наберется, да и цѣлыхъ два. Вотъ они, а тридцать сантимовъ на папиросы себѣ оставляю.
-- Вотъ и спасибо, проговорилъ Михайловъ, собирая деньги. Остальное будетъ за вами, Борисовъ -- такъ, что ли?
Борисовъ кивнулъ головой.
-- Завтра утромъ, ежели можно, пусть Рѣдичъ махнетъ въ Веве и свезетъ деньги, продолжалъ Михайловъ. Я Мухиной обѣщалъ, что все для нея устроятъ.
-- Ладно; я самъ, можетъ быть, поѣду, сказалъ Борисовъ и, понизя голосъ, спросилъ: А съ Ковшикомъ какъ покончили?
-- Ну, батюшка, "могу сказать, была игра", тоже понизя голосъ, отвѣчалъ Михайловъ. Вывелъ все на чистую воду. Сначала малый запирался: "знать не знаю, вѣдать не вѣдаю; уполномочилъ въ Россіи кружокъ, а какой -- не скажу." Мы туда, сюда; ничего не подѣлаешь... Тѣ говорятъ: Онъ намъ предлагалъ фондъ; а онъ клянется, божится, что, кромѣ "Набата", ни съ какой редакціей переговоровъ не имѣлъ... Руготня страшная поднялась... Пришлось къ стѣнкѣ припереть, ну, и признался. Никакой кружокъ никогда не уполномочивалъ, а такъ, только слухъ пустилъ для пущей важности, значеніе себѣ хотѣлъ придать въ томъ и въ другомъ лагерѣ.
-- Чѣмъ же все кончилось? спросилъ Борисовъ, слѣдившій за разсказомъ съ оживленнымъ выраженіемъ лица.