-- Да, это мой Алексѣй... некрасивый ребенокъ, но здоровый и крѣпышъ такой... Жаль мальчугана!...
Тулинева стала разсказывать о сынѣ; она немного оживилась воспоминаніями своего прошлаго. Передъ Василисой развернулась невеселая картина семейной жизни. Отецъ чиновникъ, необузданнаго нрава, жестокій и грубый. Мать слабая и безхарактерная, раздражающая мужа маленькими хитростями и безжалостно предающая нелюбимую дочь. Среда невѣжества, произвола и всякой неправды, прикрываемая словами "нравственность" и "мораль".
-- Сыну моему будетъ легче, чѣмъ мнѣ, заключила свой разсказъ Тулинева. Старики теперь уходились; притомъ они его любятъ. Но я росла подъ гнетомъ самаго жестокаго деспотизма. Я помню, мнѣ было шестнадцать лѣтъ, когда отецъ таскалъ меня еще за косы по комнатѣ... Бывало, сижу за столомъ, кусокъ въ горло не идетъ, щеки красныя, руки, какъ ледъ,-- всякую минуту ожидаешь сцены.
-- Зачѣмъ вспоминать тяжелое прошлое? забудьте, сказала Василиса, взявъ ея руку.
-- Ничего, это дѣло прошлое, оно меня больше не волнуетъ. Я вамъ разсказала свою исторію, какъ любопытный бытовой очеркъ. Интересно иногда изслѣдовать, подъ вліяніемъ какихъ элементовъ семейной жизни вырабатывается духъ протеста. Терпишь, терпишь,-- подъ конецъ становится невыносимо въ душной атмосферѣ, и стараешься изъ нея вырваться какими бы-то ни было путями. Между товарищами моего брата былъ человѣкъ, котораго я давно знала и уважала. Онъ видѣлъ мое положеніе и предложилъ мнѣ бѣжать и тайно обвѣнчаться съ нимъ. Я согласилась.
-- Вы были счастливы? вырвалось у Василисы.
Тулинева взглянула на нее пристально.
-- Я была счастлива, насколько это возможно, когда съ дѣтства надломлена вѣра въ счастье. Первое время супружества я только отдыхала въ тихой и мирной атмосферѣ, которую дѣлала мнѣ любовь моего мужа. Другого такого хорошаго, добраго, честнаго человѣка, какъ Иванъ Арсеньевичъ, трудно сыскать. Но вы хотите знать, можетъ быть, нашла ли я въ немъ мой идеалъ? Нѣтъ; не нашла. Я люблю его,-- иначе я не жила бы съ нимъ,-- но это не мѣшаетъ мнѣ видѣть, что онъ человѣкъ вялый, безъ энергіи, любящій прежде всего комфортъ и покойную жизнь. Мы шли до сихъ поръ вмѣстѣ, по одному и тому же пути, но онъ шелъ за мной, а не самъ по себѣ. Когда меня не будетъ, чтобы тащить его, онъ, вѣроятно, свернетъ съ этой дороги; его натура не приспособлена для борьбы, а борьба -- душа нашего дѣла. Черезъ два-три года Иванъ Арсеньевичъ превратится въ мирнаго прогрессиста, обуржуазится, отроститъ себѣ брюшко -- и слава Богу! Безъ него довольно гибнутъ въ непосильной борьбѣ.
Въ это время кто-то постучался. Дверь отворилась, и въ ней показалось блѣдное, безбородое, съ тонкими губами и широкимъ, умнымъ лбомъ лицо библіотекаря Горностаева. Онъ держалъ въ рукахъ большую корзину съ виноградомъ.
-- Здравствуйте, Марья Ѳадеевна, какъ вы сегодня можете? проговорилъ онъ, подходя и ставя корзинку на ночной столикъ.-- Мое почтеніе, обратился онъ къ Загорской и къ Вѣрѣ.