-- Да какъ же это случилось? спросила Василиса. Она чувствовала, что ступила на тряскую почву и не знала, хорошо ли дѣлаетъ, что спрашиваетъ.
-- То есть, что случилось?.. Что не вышло изъ меня салоннаго хлыща, или -- какъ желала того моя сестра -- порядочнаго молодаго человѣка, съ блестящей карьерой впереди?
-- Зачѣмъ же непремѣнно сдѣлаться салоннымъ хлыщемъ? Какъ будто человѣкъ не можетъ мыслить, развиваться и -- все таки не переставать принадлежать къ тому кругу общества, въ которомъ онъ родился?
Борисовъ ходилъ по комнатѣ; онъ зажегъ папироску, курнулъ два-три раза, бросилъ ее въ каминъ, и сѣвъ противъ Загорской, сказалъ:
-- Вы, Василиса Николаевна, барыня умная; многое понимаете, а этого разсудить не хотите. Развѣ можно развиваться, пріобрѣтать независимый образъ мыслей, не выходя изъ той тѣсной рамки, которую вы сами называете какимъ-то своимъ кругомъ? Одно уже слово: кругъ, выражаетъ ограниченность, замкнутость. У мыслящаго человѣка никакого своего круга нѣтъ... Чтобы развиться, выработать себѣ какую нибудь самостоятельность въ убѣжденіяхъ, надобно жить,-- а живешь только на свободѣ, между людьми,-- всякими людьми. Поприглядишься, узнаешь, понаберешься опыта; мысль тогда сама собой разовьется и приведетъ къ извѣстнымъ заключеніямъ.-- Не такъ, развѣ?
Онъ посмотрѣлъ на нее вопросительно.
-- Обстоятельства для меня съ самаго начала уже такъ сложились. Отецъ и мать умерли рано; осталось насъ двое, сестра и я. Росъ я внѣ семейнаго элемента, въ домѣ опекуна, который, по равнодушію, баловалъ меня. Воспитаніемъ моимъ занимался нѣмецъ-гувернеръ. Консерваторъ закоснѣлый, каналья былъ! даромъ что самъ бѣдняга, за старые порядки крѣпко держался; въ самомъ что ни есть феодальномъ духѣ воспитывалъ. Подышалъ я этимъ тлетворнымъ воздухомъ до четырнадцатаго года; мальчишка я былъ своевольный, упрямый, учился порядочно только чему хотѣлъ; желалось мнѣ вырваться на свободу, пожить независимо; добился, наконецъ, отставки гувернера и поступилъ въ гимназію. Тамъ сошелся съ товарищами; случайно познакомился съ нѣкоторыми личностями,-- и новая жизнь началась для меня. Не то чтобы-разомъ озарила какимъ нибудь свѣтомъ,-- нѣтъ, а просто, живя съ людьми настоящими, мало по малу самъ сталъ человѣкомъ. Мысль созрѣла, выработалось опредѣленное направленіе, сталъ я на положительную почву анализа и опыта, и съ нея уже болѣе не сходилъ.
-- Что же ваши близкіе, на это, говорили?
-- Что говорить? Понятно, я дома не дѣлился ни съ кѣмъ своею внутреннею жизнью,-- въ голову не приходило да и не съ кѣмъ было бы. Жилъ полною душою только съ товарищами, въ средѣ единомыслящихъ людей. Въ семнадцать лѣтъ я сталъ страшно кутить, до пьяна. Не виномъ опивался, не думайте,-- хотя и это бывало,-- а такъ, жизнью, избыткомъ силъ, которыя не знали себѣ еще мѣры и предѣла. Влюблялся до безумія... Ну, да все это скоро прошло. Когда стало нужно, стряхнулъ съ себя этотъ хмѣль, и усилія-то большаго, по правдѣ сказать, не стоило.-- Видали вы, какъ закаливаютъ желѣзо? Разогрѣютъ до красна и окунутъ въ холодную воду. Такъ и человѣкъ: тотъ только и годенъ, кто побывалъ въ огнѣ и въ водѣ, всего попробовалъ, все испыталъ... Получилъ, значитъ, закалъ; ну и довольно, на всю жизнь хватитъ.
Василиса смотрѣла на блѣдное, оживленное лицо Борисова. Темные глаза его разгорѣлись, какая-то рѣшимость звучала въ голосѣ; обычная добродушная улыбка исчезла; красивыя губы, вокругъ которыхъ ложилась небольшая темнорусая борода, выражали волю и энергію.