Трудно взбираться на высокую гору, по каменистому пути, подъ палящимъ зноемъ, но разъ достигнута высшая точка, усталость исчезаетъ и воспоминаніе объ осиленныхъ препятствіяхъ увеличиваетъ чувство наслажденія. Такимъ отдохновеніемъ, послѣ достигнутой цѣли, были эти десять дней въ исторіи любви Василисы и Борисова.
На высотахъ всегда тихо, на нихъ лежитъ ненарушимое спокойствіе. Даже Борисовъ, сынъ желѣзнаго вѣка и грозной житейской борьбы, чувствовалъ умиротворительное вліяніе этихъ высокихъ сферъ, и первые дни невольно поддавался ему. Полнота ощущеній, совершенное, во всѣхъ отношеніяхъ удовлетворяющее его страстное счастье, такъ рѣдко дававшееся ему въ силу сложной двойственности его натуры, выражалось въ немъ тихимъ, сосредоточеннымъ, нѣжнымъ просвѣтленіемъ всего нравственнаго существа. Реалистъ по выработкѣ,-- по природѣ эпикуреецъ умственный и нравственный, Борисовъ, можетъ быть, первый разъ въ жизни, былъ глубоко и совершенно счастливъ; избранная имъ женщина соотвѣтствовала вполнѣ всѣмъ требованіямъ его натуры. Его прельщали въ ней красота, впечатлительный, чуткій умъ, привычки изящества въ деталяхъ жизни, изнѣженность нервовъ и души,-- все, за что онъ съ ней спорилъ и въ чемъ упрекалъ ее,-- и чего не могъ бы измѣнить въ ней ни на іоту, не нарушивъ идеалъ, жившій у него въ мозгу безсознательно, помимо его воли, переданный ему съ кровью его предковъ. Идеалъ женщины, выработанный имъ самимъ самостоятельно, по чисто реальнымъ даннымъ, съ существующихъ образцовъ, былъ совсѣмъ иной, и онъ старался, насколько это было возможно, передѣлать Загорскую и приблизить ее къ этимъ формамъ; но если бы переработка эта удалась, возникнувшій такимъ образомъ новый типъ, едва ли удовлетворилъ бы его, и доказательство необыкновенной способности анализа въ Борисовѣ было то, что онъ это понималъ и совершенно сознательно относился къ затѣянному имъ процессу превращенія.
Василиса втеченіе этихъ десяти дней замѣтно похорошѣла. Успокоенная, вся проникнутая глубокимъ чувствомъ животнорящей страсти, которая наполняла ее и удаляла отъ нея на время всѣ сомнѣнія и заботы, она физически расцвѣла, какъ цвѣтокъ, пригрѣтый солнцемъ послѣ ненастья. Линіи стройнаго тѣла округлились; смуглый цвѣтъ лица порозовѣлъ и сталъ прозрачно-нѣжнымъ; глаза тихо свѣтились; румяныя губы складывались сами собой въ чарующую и вмѣстѣ съ тѣмъ строгую и; гордою улыбку, которую древніе ваятели, въ своемъ глубоко-осмысленномъ пониманіи жизненныхъ чертъ, придавали устамъ богини наслажденій. Все въ ней стало гармонично, роскошно, привлекательно; даже тонкія руки сдѣлались бѣлѣй и нѣжнѣй, согрѣтыя горячими поцѣлуями любви.
-- Красавица! говорилъ Борисовъ, лежа у ея ногъ. Онъ игралъ длинными прядями ея распущенныхъ волосъ и, обвивая ихъ вокругъ своихъ рукъ, нагибалъ къ себѣ ея голову и смотрѣлъ ей въ глаза.
-- Наконецъ, добрался я до своего счастья!... Долго стояло оно передо мною, какъ прекрасное искушеніе, манило и не давалось мнѣ. Я испытывалъ муки Тантала; -- и теперь оно мое!-- Не упущу я его. Что мнѣ за дѣло, что моя красавица холодна, какъ мраморъ, не умѣетъ любить и цѣловать! И мраморъ раскаляютъ; я съумѣю согрѣть ее... я вдохну въ нее живую страсть,-- научу эти цѣломудренныя губы отвѣчать на мои поцѣлуи...
-- Милый! говорила Василиса въ упоеніи, сжимая его руки, неужели ты только желаешь моихъ поцѣлуевъ?... Вѣдь это только часть счастья... Я хочу его всего... Порой мнѣ кажется, что есть что-то недосягаемое... какая-то послѣдняя, самая высокая ступень, на которую нужно взойти... и тамъ счастье полное... совершенное!... Я не въ состояніи объяснить, мои желанія темны и мучаютъ меня... Я хотѣла бы обнять тебя крѣпче,-- перестать жить, какъ отдѣльное существо,-- обратиться въ частичку твоей души... вѣчно съ тобой не разставаться, радость ты моя, сокровище, счастіе, богъ мой,-- мое все!...
-- Дорогая!... произнесъ Борисовъ шопотомъ.
Онъ закрылъ глаза и прильнулъ къ ея колѣнямъ, силясь овладѣть волненіемъ, которое на минуту словно сломило его.
-- И у меня такія же желанія, проговорилъ онъ; но они меня не мучаютъ, наоборотъ, они даютъ мнѣ бла женство.
-- Мнѣ приходитъ иногда на умъ, продолжала она, что я не люблю тебя простой любовью, какъ любятъ обыкновенныхъ людей. Я не знаю, какъ назвать это чувство, оно наполняетъ меня чѣмъ-то хорошимъ, святымъ. Мнѣ хочется плакать, стать на колѣни,-- молиться! Жены, которыя ходили за Спасителемъ, мнѣ кажется, любили его такъ... Когда, я думаю о счастіи, оно не представляется мнѣ, какъ длинная жизнь, проведенная съ тобою,-- а какъ одинъ короткій мигъ чего-то невыразимаго, какого-то свѣтлаго блаженства,-- и затѣмъ все темно, точно ты или я умираемъ.