-- И ты можешь предположить?... ты можешь...
Она не договорила, и ужасъ изобразился на ея лицѣ.
-- Я не вижу... началъ было онъ. Она прервала его:
-- Не говори болѣе ни слова!... Ради бога, уйди... оставь меня одну... Мнѣ кажется, я съ ума схожу...
-- У васъ нервы устали, проговорилъ Борисовъ. Выспитесь ночь, все пройдетъ; встанете завтра утромъ свѣжей и здоровой,-- и опять жизнь потечетъ гладко, попрежнему.
Онъ всталъ и, держа ея руку на прощанье, прибавилъ:
-- Вѣдь я вамъ ничего новаго не сказалъ; все это было уже вамъ болѣе или менѣе извѣстно. Ежели до сихъ поръ вы мирились съ этимъ, я не вижу, что можетъ мѣшать вамъ дѣлать тоже самое въ будущемъ...
Когда Борисовъ вышелъ и, пройдя гостинную, закрылъ за собою дверь, Василиса знала, что она его болѣе не увидитъ; она понимала, что все было кончено! Она стояла теперь уже не на краю бездны, а попала на самое ея дно и ясно сознавала невозможность оттуда выбраться, потому что все, за что можно было ухватиться, рухнуло вмѣстѣ съ нею. Это было разореніе полное, отъ котораго не уцѣлѣло ни малѣйшей крохи, на которую могла бы продолжать жить ея мысль. Да и вообще, возможно ли теперь жить? Отъ всякой бѣды есть какое нибудь убѣжище, есть поводъ къ усиліямъ, потому что есть надежда на спасеніе; но какая надежда остается человѣку, который стоитъ передъ неприступной стѣной и, зная, что его спасеніе лежитъ по ту сторону, въ тоже время неотразимо ясно сознаетъ невозможность достичь его, потому что каменная глухая стѣна не разступится передъ нимъ, не услышитъ его мольбы, не пойметъ его отчаянія; она не можетъ этого сдѣлать, именно въ силу того, что она каменная, глухая стѣна. Такой стѣной неумолимой подымалось вдругъ передъ ней, заграждая ей дорогу, откровенное признаніе Борисова. Онъ не былъ ей невѣренъ, не обманывалъ ея, не измѣнялъ ей: онъ просто отрицалъ въ самомъ себѣ существованіе къ ней любви и не допускалъ, чтобы и въ ней эта любовь могла имѣть иное, чѣмъ проходящее и поверхностное значеніе. И это простое отрицаніе было для нея смертнымъ приговоромъ; оно уничтожало ея настоящее, ея прошлое, ея будущее. Стало быть, все, на что она полагалась, за что отдала себя, на что смотрѣла, какъ на неотъемлемое и драгоцѣнное достояніе всей своей жизни, утрачивало смыслъ, обращалось въ ничто! Слова Борисова: "Мало ли, съ какими личностями вы можете еще столкнуться," хлестнули ее по душѣ, какъ бичемъ. Она понимала, какую глубину равнодушія выражали эти слова, и знала, какъ были бы безнадежны всякія объясненія по этому поводу. Что же теперь дѣлать?... Продолжать цѣпляться за ускользающее счастье, насильно отстаивать сердца Борисова, входить съ нимъ въ борьбу за каждое его увлеченіе, заставлять его отказываться?-- какая жалкая, унизительная роль! Уступить ему, помириться на полу-любви, на полу-счастьи, отвыкнуть считать его своимъ, мало-по-малу охладѣть къ нему,-- опошлиться?... нѣтъ,-- легче въ тысячу разъ умереть!... И Василиса стала думать о смерти, о смерти добровольной, какъ о единственномъ выходѣ. Она испытывала потребность сбросить съ себя непосильную ношу, укрыться въ темноту безсознанія и небытія. Люди въ минуту окончательнаго банкротства, въ виду неминуемаго, никакими усиліями неотразимаго краха, финансоваго или душевнаго, ликвидировали свое положеніе, исчезая изъ числа живущихъ, посредствомъ яда, веревки, пистолетной пули... Почему же ей не сдѣлать того же? И она думала объ этомъ совершенно спокойно, потому что эта необходимость вытекала сама собой, вполнѣ послѣдовательно, изъ всего предыдущаго, была ничѣмъ инымъ, какъ суммою сложившихся въ ея умѣ извѣстныхъ цифръ. Вотъ если бы эти цифры, эти роковыя a, b, c никогда не попадали въ ея голову, было бы иное дѣло! Она могла бы утѣшиться, начать жизнь на новыхъ началахъ; но теперь это невозможно; ей нельзя вырвать изъ души понятія, выросшія вмѣстѣ съ этой душею, о томъ, что было для нея счастьемъ и несчастьемъ, радостью и горемъ, благомъ и зломъ...
Теперь все потеряно!
Она лежала на скамейкѣ лицомъ внизъ, какъ упала на нее послѣ ухода Борисова. Кругомъ все было тихо и стало какъ будто еще тише, когда лампа, угасавшая уже нѣкоторое время въ гостинной, начала меркнуть и совсѣмъ потухла...