-- А я все таки буду въ Россіи. Не прямымъ путемъ, такъ иначе, а ужъ попаду. Проберусь на Волгу. Хорошо вѣдь будетъ... а? Василиса Николаевна?
-- А ежели васъ возьмутъ?...
-- Зачѣмъ брать!... Мы еще поглядимъ, заставимъ за собой побѣгать.
Онъ расправилъ свои широкія плечи.
-- Ежели вы будете въ ту пору въ Россіи, и мнѣ прійдется скрываться, я къ вамъ явлюсь. Спрячете?
-- Разумѣется, спрячу. Только я на это дѣло не гожусь.
-- Эхъ, храбрая барыня, уже испугались!
-- Нѣтъ, я не испугалась; но мнѣ за васъ больно. Скрываться -- это какъ-то недостойно, какъ-то уменьшаетъ человѣка.
-- А по вашему какъ? Такъ, прямо придти и сказать: вотъ, дескать, я, берите. Нѣтъ, шалишь! Мы, Василиса Николаевна, люди чернорабочіе, должны дѣло дѣлать; намъ такія рыцарскія штуки выкидывать не приходится.
Настало молчаніе. Борисовъ вертѣлъ между пальцами вѣтку душицы, кусты которой росли кругомъ въ разсѣлинахъ скалы; онъ смотрѣлъ на море, гдѣ вдали, у самаго небосклона, бѣлѣло нѣсколько парусовъ. Василиса также туда смотрѣла.