-- Помните одинъ нашъ разговоръ? Вы тогда говорили, что надо смотрѣть всякой дѣйствительности прямо въ лицо. Смотрите же теперь на нее, не отворачивайтесь.
Онъ повернулъ къ себѣ ея голову.
-- Вы думаете, мнѣ это не стоило борьбы? Я прежде васъ увидалъ истину, долго не вѣрилъ, думалъ, передумывалъ, подводилъ итоги и пришелъ, наконецъ, къ настоящему заключенію. Прежнія простота и спокойствіе отношеній нарушены навсегда. Теперь поздно объ этомъ сокрушаться,-- теперь насталъ новый фазисъ того же чувства. Это явленіе нормальное, естественное, ему слѣдовало быть, и мы съ вами не дѣти, не больные нравственно люди, чтобы этого пугаться.
-- Господи! вырвалось у Василисы. Я была такъ счастлива вчера, а теперь...
-- Голубчикъ, произнесъ тихо Борисовъ, вы заблуждаетесь. Вы, такой правдивый, честный человѣкъ, въ настоящую минуту, сами того не сознавая, страшно шарлатаните, хотите свою совѣсть обмануть. Вчера было то же, что и нынче, только оно не имѣло названія, слово не было еще выговорено. Но развѣ правда, даже самая ужасная, не во сто кратъ лучше самой прекрасной иллюзіи? Про какое счастье говорите вы? Оно не ушло: оно здѣсь, въ вашихъ рукахъ, берите только его.
-- Я не свободна, вы это знаете, съ усиліемъ проговорила Василиса.
Борисовъ нахмурилъ брови:
-- То есть какъ не свободны? Въ какомъ это смыслѣ?
-- У меня есть мужъ, дочь. Я съ мужемъ, правда, не живу, но я все таки съ нимъ связана... я ношу его имя.
-- И будете продолжать носить это имя. Развѣ это можетъ стѣснить вашу нравственную свободу?