Для княжны Тани это обстоятельство было очень пріятно: она могла отдохнуть отъ зимнихъ городскихъ сплетенъ, могла спокойно взглянуть въ глаза гостямъ, не опасаясь прочесть въ нихъ ни скрытой злобы, ни затаенной насмѣшки, ни обиднаго сожалѣнія.
Разлука съ княземъ Раменскимъ, хотя и произошла по ея иниціативѣ, все-таки оставила нѣкоторую пустоту около нея: ей такъ трудно было найти среди лицъ ея круга людей, подходящихъ къ ней по развитію умственному и нравственному, и вотъ, едва нашелся такой одинъ, какъ уже зависть и сплетня поспѣшили отравить ея удовольствіе, разстроить начавшій сходить ей въ душу миръ.
Княжна Таня была глубоко несчастна; жизнь ея была разбита, она чувствовала это, и на всѣ ея слова, дѣйствія, на фигуру ея легла какая-то тѣнь неисцѣлимой грусти. Это былъ подстрѣленный жизнью звѣрекъ, изнывающій отъ скрытой раны, которая ведетъ его къ смерти.
Среди царствовавшаго вокругъ веселья, довольства жизнію, торжества сытой и здоровой физической природы надъ нервной задумчивостью "избранныхъ натуръ", княжна выдѣлялась диссонансомъ и положительно портила впечатлѣніе. Она это понимала и старалась по возможности удаляться отъ общества, но это было неудобно и подозрительно, не всегда было согласно съ правилами bon ton'а:
Отношенія княжны къ матери, послѣ того, какъ княжна такъ круто измѣнила свое положеніе съ княземъ Раменскимъ и тѣмъ разстроила тайные планы княгини Софьи Зиновьевны,-- стали еще болѣе натянутыми и холодными. Княгиня рѣшительно не любила эту дочку, вышедшую какимъ-то утенкомъ въ ея куриной семьѣ. Ей было кого любить: два сына-гвардейца составляли утѣшеніе ея сердца, хотя подчасъ и очень раздражали отца своими черезчуръ вольными шалостями, легко имъ сходившими въ благодушное царствованіе матушки-Екатерины. Вторая дочь Настя начинала выравниваться въ хорошенькую дѣвушку съ черными плутовскими глазенками, съ веселымъ смѣхомъ къ каждому слову, живая и бойкая.
Эта дочка удалась и отъ нея не ожидалось хлопотъ, какъ со старшей: ее забавляли и наряды, и балы, ей нравились красавчики военные, она съ уваженіемъ относилась къ родовитости и богатству и рѣшительно не содержала въ своей курчавенькой головкѣ никакихъ головоломныхъ вопросовъ. Мать для нея была неоспоримымъ авторитетомъ во всемъ безъ исключенія,-- словомъ, княжна Настя утѣшала всю семью: отца, мать и братьевъ.
Старшую сестру она любила, но не понимала и вслѣдъ за большими называла ее странной; поступокъ ея съ самовольнымъ замужествомъ она то-же, какъ и всѣ, считала ужаснымъ "проступкомъ", о которомъ надо молчать, котораго надо стыдиться, за который надо сестру жалѣть.
Братья не долюбливали сестру Таню; они всегда должны были пасовать передъ нею въ спорахъ, и ихъ оскорбляло ея умственное превосходство передъ ними; шуточкой отъ нея нельзя было отъѣхать, посмѣяться надъ нею, имъ обходилось дорого отъ ея остраго языка. Только отецъ, князь Сергѣй Иринеичъ, всей душой любилъ свою несчастную дочку, но и онъ не могъ не принимать во вниманіе чувствъ и взглядовъ всей остальной семьи, и потому долженъ былъ поневолѣ умѣрять проявленія своей любви.
Княжна Таня оказывалась какъ-бы лишнею; въ семьѣ, со стороны этого ничего нельзя было замѣтить, но сама она мучительно чувствовала это.
Оторвавшись такъ полно отъ семьи, княжна стала подумывать уже о поступленіи въ монастырь, чтобы не мучиться и не мучить другихъ; но это былъ шагъ трудный, его надо было обдумать, приготовиться къ нему душою, а пока она рѣшилась на слѣдующую зиму не возвращаться съ семьею въ столицу, а снова провести время въ спасительномъ для нея уединеніи -- въ деревнѣ. Она, какъ трудно-больной, не окрѣпла достаточно, не дала вполнѣ зажить своей сердечной ранѣ, какъ ей снова пришлось переживать довольно сильныя душевныя потрясенія встрѣчи и разлуки съ княземъ Раменскимъ...