-- Ну, вотъ, наконецъ-то ты утѣшила меня! Милая моя, какъ я рада, что ты пришла наконецъ въ себя!.. А то на тебя смотрѣть было жалко и страшно: точно не живой человѣкъ, точно схимница, которая отказалась отъ міра.
-- Можетъ быть, это мнѣ и надо было сдѣлать -- въ монастырь пойти...
-- Не огорчай меня снова, Таня!.. Эти мысли меня въ страхъ приводятъ. Ты должна еще жить и будешь жить...
Княгиня пересказала мужу радостную вѣсть, и съ этого дня стала гораздо ласковѣе и внимательнѣе къ старшей дочери, уступала ей во всемъ, сдерживая себя и стараясь угодить ей во всемъ. Княжна, не привыкшая видѣть мать такою, удивлялась, но не радовалась этому; ей было даже неловко. Отецъ чаще ласкалъ Таню и заговаривалъ о счастливой возможности такого брака; родители съ нетерпѣніемъ ждали пріѣзда князя Раменскаго; Софья Зиновьевна уговаривала даже написать князю, но Таня рѣшительно воспротивилась этому, и родители со вздохомъ должны были уступить "своенравной" дочкѣ.
-- Только бы князюшка пріѣхалъ, а ужъ я постараюсь, говорила Софья Зиновьевна мужу.
-- Дай-то Богъ! Кажется, Танѣ онъ нравится... Для нея лучшаго мужа нигдѣ не найти: разборчива и съ норовомъ.
-- А все ученье этого проклятаго масона; онъ испортилъ ей всю жизнь...
-- Не поминай, матушка, мертваго... Можетъ-быть, Богъ все къ лучшему устраиваетъ... Молиться надо.
Княгиня подъ рукой разузнавала о князѣ Раменскомъ, но скоро пріѣздъ ея двоихъ сыновей изъ Петербурга въ отпускъ отвлекъ ея мысли о замужествѣ дочери.
Въ домѣ начались праздники: стали наѣзжать гости, устраивались деревенскіе балы, не уступавшіе роскошью городскимъ, прогулки и охоты.