-- Не знаю... Но вѣдь онъ хотѣлъ скоро возвратиться...
-- Я буду рада. Слушай, Таня, поговори со мной хоть разъ, какъ съ матерью, откровенно. Ты князю очень нравишься, это видно но всему. Неужели онъ тебѣ не нравится нисколечко?
-- Онъ хорошій человѣкъ, maman...
-- Хорошій!.. Конечно, хорошій, но это все не то: ты не отвѣчаешь прямо. Отчего ты съ нимъ такъ холодна стала послѣ того, какъ зимою, кажется, проводила съ нимъ, время не безъ удовольствія?..
-- Вы, maman, знаете причину. Вы-же сами постарались устроить мою жизнь такъ, какъ это вамъ хотѣлось, и потому не остановились ни передъ чѣмъ. Вы хотѣли приказать моей душѣ, а она не могла покориться.
-- Но, душа моя, не могла-же я допустить такого ужаснаго дѣла!.. Впрочемъ, оставимъ этотъ разговоръ: это было и быльемъ поросло. Можетъ быть, я и виновата -- тогда прости. Вѣдь я все-таки люблю тебя, Таня, и твое счастье мнѣ дорого. Вотъ теперь: какъ-бы я была счастлива, если-бы...
-- Князь мнѣ не пара: онъ слишкомъ молодъ и со мною счастливъ не будетъ... Да, наконецъ, я такъ ославлена, что порядочный человѣкъ меня не возьметъ.
-- Ахъ, Таня, ты опять за старое!.. Никакой худой славы нѣтъ. Мало-ли, что бываетъ... еще хуже бываетъ...
Гордая княгиня Софья Зиновьевна бросила на этотъ разъ свой повелительный тонъ и, видимо, заискивала въ дочери изъ желанія расположить въ ея пользу своихъ плановъ. Княжна упорно скрывала все происходившее между нею и княземъ, сама не увѣренная, что князь не отдумаетъ за это время дѣлать предложеніе.
Княгиня добилась таки только одного, что дочь не отказала бы, еслибы князь Раменскій сдѣлалъ ей предложеніе. Княгиня радостно обняла Таню.