Княгиня; точно кто толкнулъ ее, вскочила съ мѣста съ широко раскрытыми глазами, моментально поблѣднѣвъ, какъ полотно. Она зашаталась и должна была прислониться къ стѣнѣ, чтобы не упасть; князь стоялъ тоже пораженный.

-- Таня! Жена моя! Наконецъ-то я нашелъ тебя!.. Я думалъ, что тебя нѣтъ на свѣтѣ, что ты умерла, ожидая твоего Игнатія, которому ты предъ престоломъ Божіимъ клялась въ вѣчной вѣрности... Я думалъ, что я теперь одинокъ на свѣтѣ, что самъ, лишенный счастья, ногу только созерцать чужое... Таня, Таня! Ты не узнаешь меня! Всмотрись: я тотъ-же Игнатій, каковъ былъ шесть лѣтъ тому назадъ, когда мы вѣнчались... Глаза воскресшаго будто изъ мертвыхъ Колесникова горѣли лихорадочно и ненормально бѣгали, рѣчь была тороплива и сбивчива, жесты размашисты и порывисты.

-- Насъ тогда разлучили, Таня, оторвали насильно другъ отъ друга. Меня бросили въ смрадную тюрьму, на солому, мучили и терзали мою душу, истощали тѣло. Но я не страдалъ за себя -- я страдалъ за тебя, Таня! Я зналъ, что ты несчастнѣе меня, что ты слабѣе меня. Потомъ меня сослали въ Сибирь, далеко-далеко! Тамъ вѣчная зима, тамъ лѣто коротко и знойно; тамъ травка, вырвавшись на солнце, спѣшитъ жить и, утромъ показавшись изъ земли, къ вечеру выростаетъ, а на другой день цвѣтетъ!.. Я терпѣлъ голодъ и холодъ, не разъ умиралъ отъ цынги, былъ оскорбляемъ на каждомъ шагу, душа моя почти умерла, но я старался побороть и падающій духъ, и болѣющую плоть мыслью о тебѣ, о твоей любви, о возможности когда нибудь съ тобой встрѣтиться и окружить тебя всѣми благами, какихъ ты достойна за твою прекрасную душу!.. Таня! Таня! Ты-ли это, Таня?.. Можетъ быть, мои глаза меня обманываютъ?.. Я шелъ посмотрѣть князя Раменскаго, истиннаго франкъ-масона по добродѣтели, слава котораго гремитъ въ этихъ мѣстахъ. И вдругъ вижу тебя!..

Все это Игнатій Петровичъ сказалъ залпомъ, захлебываясь, и остановился для передышки. Князь стоялъ, отвернувшись, блѣдный отъ волненія. Княгиня все еще не могла оправиться отъ ужаса и изумленія, вперивъ глаза въ страшно-изможденное лицо, нѣкогда ей милое, а теперь похороненное на днѣ души, заслоненное настоящимъ счастьемъ. Да, она узнала его: это онъ, ея Игнатій, ея первая любовь и мужъ, предъ лицомъ Бога, все-таки мужъ, хотя земная власть и не признала этого.

На княгиню нашло нѣчто вродѣ столбняка. Контрастъ между чувствами, волновавшими ее нѣсколько минутъ назадъ, и неожиданнымъ появленіемъ того кого она считала мертвымъ, былъ слишкомъ рѣзокъ. Она не знала, что предпринять?.. Передъ нею стояли два мужа, оба настоящіе и живые. Одинъ въ прошломъ, лучезарное воспоминаніе первой юношеской чистой любви давно похороненное въ душѣ, другой -- въ настоящемъ, наполнившій ея душу живымъ счастьемъ, сдѣлавшій ее матерью двоихъ малютокъ! Какая злая шутка судьбы такъ жестоко возмутить ея счастье во время его полнаго расцвѣта, кинуть ея душѣ и совѣсти святое обязательство, когда всѣ пути къ старому отрѣзаны, когда новое завладѣла всею дущею и тѣломъ!

ХXIV.

Передохнувъ, Игнатій Петровичъ началъ снова:

-- Ты... Вы недвижны! Значитъ, мои глаза обманули меня! Значитъ, вы не Таня моя, не жена... Таня моя никогда бы не измѣнила своей клятвѣ, у ней была высокая и чистая душа, душа истиннаго франкъ-масона! Ей достаточно показать вотъ это кольцо, надѣтое намъ предъ алтаремъ Бога живаго... За это кольцо меня хотѣли убить, якутъ кусалъ меня за палецъ, чтобы откусить его. При видѣ этого кольца, на которомъ есть ея имя, она забыла бы все и бросилась ко мнѣ и никакое препятствіе не удержало бы ее, я знаю ея душу... Прощайте! Извини, великодушный князь, что полоумный человѣкъ потревожилъ тебя. Я хотѣлъ видѣть твое доброе и честное лицо. Такихъ, какъ ты, мало. Прощайте...

Колесниковъ, трясясь отъ волненія, ступилъ шагъ назадъ.

Княгиня вдругъ сорвалась съ мѣста, подбѣжала къ Игнатію Петровичу и, бросясь передъ нимъ на колѣни, простерла къ нему руки.