У Петра еще раньше мелькнула эта мысль, и онъ быстро схватилъ шапку и вышелъ изъ лавки.
Оставшись одинъ, Михайло Васильевъ опустился въ изнеможеніи на скамейку; буря мыслей закрутилась въ его головѣ, въ немъ боролись различныя чувства: и страхъ передъ тайной канцеляріей, въ которую онъ неминуемо попадетъ, ввязавшись въ дѣло,-- и желаніе наказать раскольника-подметчика, открытаго такъ случайно...
-- Да еще и онъ ли это?... Ошибка можетъ быть!... Что-жь до сихъ поръ я слѣпъ и глухъ былъ, якшаясь столь долго съ яростнымъ раскольникомъ, думалъ Васильевъ.-- А какъ взведутъ обвиненіе въ соучастіи и сокрытіи! пришла ужасная мысль въ голову Михаилы,-- долго разсуждать не будутъ, врагамъ легко повѣрятъ, а враги у меня найдутся -- честное исполненіе долга среди окружающей татьбы всегда сдѣлаетъ враговъ... Хоть бы тотъ же князь Львовъ!-- до сихъ поръ что-то не слышно о немъ, а вѣдь онъ, я знаю, не забылъ обиды и найдетъ случай отомстить. Случись что,-- онъ сейчасъ подхватитъ это... а лицо сильное -- тотчасъ погубитъ...
Такъ думалъ Михайло Васильевъ, опустя голову на грудь.
Когда онъ поднялъ ее и обвелъ лавку глазами -- вдругъ взглядъ его остановился на кожаной котомкѣ, лежавшей у двери. Васильевъ сразу узналъ котомку Аввакума, быстро подошелъ и поднялъ ее трясущимися руками.
-- Что тутъ еще?... Это Аввакумъ забылъ второпяхъ! мелькнуло въ головѣ Васильева,-- посмотрю, что тамъ есть. И онъ торопливо началъ отстегивать ремни котомки, довольно туго набитой...
-- Ну да какъ -- тамъ улики противъ него! думалъ лавочникъ,-- тогда хочешь -- не хочешь, а свяжешься съ тайной канцеляріей... Господи, что будетъ со мной, что будетъ!... Этакій проклятый день сегодня...
Ремни отстегнуты; Михайло началъ вынимать книги... все дозволенное, купленное у него же!... Вотъ указы... Но подъ указами, на днѣ котомки оказалось еще мѣсто, снова застегнутое ремнями.
Когда и это отдѣленіе было раскрыто,-- тамъ оказались раскольничьи письма, книги тайныхъ монастырскихъ типографій, картины, изображающія императора Петра въ видѣ апокалиптическаго звѣря объ осьми головахъ, а кругомъ его змѣи, ящерицы, жабы и разные гады въ нѣмецкихъ камзолахъ.
-- Такъ вотъ онъ каковъ!-- Аввакумъ-то! вырвалось невольное восклицаніе у Михайла Васильева,-- а я, слѣпой и глупый мужикъ, до сихъ поръ и въ сумлѣпіе не приходилъ о немъ!... На глазахъ у меня раскольникъ дѣйствуетъ во вредъ императора и строитъ ковы купно со всѣми злодѣями, коихъ нынѣ казнятъ и предаютъ анаѳемѣ!-- а я подаю ему руку, зову его пріятелемъ, разсказываю ему все!... О, слѣпота! погибшій я человѣкъ, если враги мои истолкуютъ это во вредъ мнѣ... Теперь нѣтъ сумнѣнія, что Петръ не обманулся, увидѣвъ Аввакума -- это онъ подметывалъ письма къ галанскому царскому домику... Что это?... вотъ и списокъ этой анаѳемы!... Подъ руку Михайла Васильева попался листъ бумаги съ грубо-напечатаннымъ съ доски текстомъ. На верху стояло крупно: "Анаѳема, анаѳема, анаѳема!" Пришедшему въ міръ во образѣ благочестиваго царя, Петру, всѣмъ его сдугамъ-діаволамъ, щерящимъ поганыя пасти свои, полныя злобы и мерзости, на древлее благочестіе. Почто тщитеся, о дѣти веельзевуловы, нечистымъ жаломъ своимъ, произнося имя Божіе, буесловно проклинать истинныхъ слугъ Божіихъ"...