-- Ужъ и не о чемъ! Покопайся въ памяти, авось что нибудь и найдешь, сказалъ Александръ Ивановичъ.

-- Оно, конечно, какъ не найти. Разсказать развѣ о лисицѣ, что прошлой зимой изъ-подъ дула у меня улизнула?..

-- Какая такая лисица? съ любопытствомъ спросилъ В.

-- Хорошая лисица, чернобурая, изъ рукъ просто ушла; вспомнить не могу безъ болѣсти сердечной... да вѣдь вы слышали?

-- Нѣтъ, не слыхалъ, сказалъ В.; ну-ка разскажи,

IV.

А вотъ слушайте, какъ дѣло было. Весь великій постъ бродилъ я прошлый годъ за волками. Много ихъ было тогда: по городу шатались, собакъ съ крылецъ таскали. Въ двухъ мѣстахъ положены были у меня пропадины, на сторожку ходилъ, да хитры оченно: точно кто имъ скажетъ,-- ни за что не придутъ въ ту ночь, когда сидишь; а послѣ придутъ безпремѣнно и пропадину сожрутъ всю, и кости растаскаютъ. Ставилъ я около притравы капканы, но и тутъ никакого толку не выходило; чуютъ желѣзо, что-ли, или постановка нечиста, только каждый разъ обойдутъ то мѣсто, гдѣ стоитъ капканъ, и подойдутъ къ пропадинѣ съ другой стороны; или вовсе не подходятъ; побродятъ только около, да и уйдутъ въ уйму. Опять раздирательные уды вѣсилъ съ кусками говядины, и то вздорнымъ дѣломъ выходило: утренникъ такъ заморозитъ говядину, что всѣ уды на плотно свяжутся и вовсе не дѣйствуютъ. Такимъ-то манеромъ я и провозился дармя до пятой недѣли, не добывши ни на грошъ. Время подходило къ веснѣ, теплѣе сдѣлалось, ночи стали такія звѣздныя, свѣтлыя, зори такія длинныя, ясныя.

Какъ теперь помню, въ воскресенье вечеромъ были у насъ гости, просидѣли за картами часовъ до двухъ. Вышелъ я ихъ провожать; слышу -- воймя воетъ волкъ на Сысолѣ, прямехонько противъ собора. Такіе тоны заунывные выводитъ, будто съ него, проклятаго, чортъ лыки деретъ. Я скорѣе за ружье (картечами давно приготовлено было), и побѣжалъ на голосъ. Добѣжалъ я до спуску, гдѣ дорога на Оысолу черезъ рѣку идетъ, спустился до половины взвоза, и сталъ подъ навѣсъ сарая, который подъ горой-то стоитъ. Ночь была тихая, звѣздная. Видѣть можно было далеко; только противъ меня густая тѣнь падала на дорогу отъ сарая и застилала ее. Это-то мнѣ всю статью и испортило. Вотъ, стою я этакъ подъ навѣсомъ-то и слышу волкъ гоняетъ что-то по Сысолѣ: внизъ угонку сдѣлалъ, да заворотилъ, назадъ погналъ, потомъ опять внизъ, а тутъ опять вверхъ и все чуть мнѣ, какъ взвизгиваетъ онъ и рѣется. Я съ мѣста не двинулся, не шевелюсь, жду, что будетъ дальше. Вдругъ вижу -- по дорогѣ-то, прямо съ этой стороны, какъ клубъ катится, несется ко мнѣ что-то небольшое. А, думаю, собака! видно ее и гонялъ волкъ; вотъ и онъ вслѣдъ за ней пожалуетъ. Поднялъ ружье, взвелъ курки, дожидаюсь. Только эта собака какъ мятель поднялась по взвозу, пробѣжала мимо меня саженяхъ въ двухъ и сѣла не подалеку,-- такъ шагахъ въ двадцати; но въ тѣни никакъ не можно было разсмотрѣть хорошенько; видно только было, что мордочка такая тоненькая, ушки востренькія; посматриваетъ туда подъ гору. Что за чудо, думаю: на соёаку какъ будто не похоже; дай-ка я ее тяпну! Приложился, совсѣмъ хотѣлъ курокъ спустить, да опять раздумалъ: что же, молъ, убью я собаку, а волкъ сей часъ долженъ быть слѣдомъ за ней; только вспугаю его, вернется. Опустилъ ружье, да и мызгнулъ я этой собакѣ. Какъ она услыхала мое мызганье,-- повернула назадъ, да мимо меня опять подъ гору-то шмыгъ! а волкъ-то ей на встрѣчу прямехонько и выкатилъ; она видитъ что дѣло не минучее, какъ кинется съ дороги на-лѣво черезъ бугоръ снѣгу, хвостъ-то и развился, пушистый такой, толстый. Тутъ-то я и догадался, что это была лисица. Волкъ за ней прыжокъ, да такъ наддалъ, что вотъ чуть-чуть не сѣлъ ей на шиворотокъ; въ это самое время я приложился по волку -- бацъ! Откачнулся онъ въ сторону, палъ и началъ кататься. Я изъ другаго ствола,-- осѣчка. Справился волкъ и утянулъ черезъ рѣку. Вотъ я скорѣй бѣжать домой (близко тутъ), ногъ подъ собой не слышу луплю, да самъ себя ругаю за просакъ: лисица въ шести саженяхъ сидѣла, сама въ руки давалась, и не съумѣлъ я дѣла обдѣлать! Какой я есть охотникъ!.. Мозжухой такого охотника прфвѣнчать. Прибѣжалъ домой, зарядилъ ружье, засвѣтилъ фонарь, и опять на то мѣсто гдѣ стрѣлялъ волка. Освѣтилъ, вижу -- кровь, и таково много; видно сильно поранилъ. Отлегло немного отъ сердца: хоть волка-то удорожилъ, и то добыча. Пошелъ я по слѣду -- вездѣ кровь, и не то, чтобы каплями, а такъ, дорожкой: видно струей била изъ раны. Версты я двѣ этакъ прошелъ. Во многихъ мѣстахъ волкъ катался, гдѣ и лежалъ, и все кровь. Пересталъ я его слѣдить, оставилъ до утра, потому свѣчка въ фонарѣ догорѣла, темно стало слѣды разбирать. Воротился домой, легъ, но не спалъ; съ ума не сходила лисица, все такъ и мечется въ глаза, какъ она бѣжала мимо меня, какъ сидѣла передо мной, какъ тѣнь эта проклятая отъ сарая помѣшала мнѣ разсмотрѣть ее, какъ она побѣжала назадъ, прыгнула черезъ бугоръ, только хвостомъ своимъ пушистымъ подразнила, точно медомъ по губамъ помазала. Всю ноченьку пролежалъ въ думѣ, съ боку на бокъ ворочаясь и себя ругаючи. Лишь начало брезжиться, пошелъ я волка искать. Лыжъ хорошихъ въ тотъ годъ у меня не было: дѣло, вишь, вскорѣ по пріѣздѣ сюда случилось, не успѣлъ запастись, просто ходилъ на лямпахъ {Лямпами въ Зырянской сторонѣ называются простыя лыжи, необитыя оленьей шкурой.}; а на нихъ сами знаете какая ходьба: чуть горка маленькая, сугробъ-ли -- скидывай съ ногъ, да и ползи на четверенькахъ, потому нисколько не держатъ, не то, что заправскія лыжи, подбитыя оленьими кисами; на тѣхъ хоть на какую огромнѣйшую гору полѣзай, вершка не сдадутъ назадъ. Вотъ на этихъ самыхъ лямпахъ пустился я слѣдить волка. Верстъ шесть или семь прошелъ я съ того мѣста, гдѣ вчера оставилъ его слѣдъ, и всё кровь урѣзная хлестала изъ него неперемежаючись, а въ коихъ мѣстамъ лежалъ, такъ снѣгъ до самой земли протаялъ отъ крови. Диву дался я, какъ онъ не подохъ окаянный отъ потери столька руды!.. И гдѣ онъ только не шелъ: и косогорами-то, и въ буераки-то спускался, въ надуви залѣзалъ, сквозь чащи продирался. Тошно, видно, было сердечному; вездѣ облегченья искалъ. Вижу, впереди два зорода (стога) сѣна стоятъ, слѣдъ прямёхонько къ нимъ. Думаю, не залегъли онъ тутъ; дай брошу обходную лыжницу {Обойти кругомъ на лыжахъ.}! Только хотѣлъ я сдѣлать кругъ, а онъ и выскочилъ изъ огородовъ-то. Такіе прыжковъ десять отмахалъ, что какъ будто никогда раненъ не былъ; а потомъ таково легонько и покойно похрёмалъ впередъ, оборачивая свою толстую голову на меня. Какой волчина былъ здоровенный! хвостище какъ помело волочится, лапищи, грудь! Стрѣлять было далеко, я прнударилъ за нимъ въ догонку, да нѣтъ, ничего не могъ подѣлать, утёкъ. Такъ я слѣдилъ его до -- поздка, съ наволоку сбилъ въ лѣсъ и оставилъ опять до утра. На другой день нашелъ я его на лежкѣ, въ чащѣ, подъ выворотью; ужъ окоченѣлъ. Верстъ пятнадцать отошелъ онъ отъ того мѣста, гдѣ я его вчера оставилъ, и протянулъ ноги. Тутъ я его, голубчика, оснималъ и на-радостяхъ возвратился домой съ добычей. Но пока я за волкомъ-то тратилъ время, другую добычу-то, дорогую-то, потерялъ: не мнѣ досталась. Не хватило у меня догадки послѣдить хотя немного лисьимъ слѣдомъ съ того мѣста, гдѣ я стрѣлялъ по волку; а штука-то такая вышла, что не отошла лиса пятидесяти саженъ, какъ дала кровь. На слѣдъ ея, день спустя, попалъ Никита изъ Тентюкова, охотникъ. Сдогадался онъ и давай слѣдить. Дошелъ только до первыхъ кустовъ, что за Сысолой, и нашелъ ее подъ елью подохшею. Конечно, другой бы честный человѣкъ не воспользовался, но, говорятъ, честь-то прежде почитали здѣсь, а теперь она не въ ходу: вишь честь не спѣсь, поклономъ ее не чествуютъ и держаться, значитъ, ея незачѣмъ, накладисто. А лисица-то вышла чернобурая, за тридцать цѣлковыхъ продалъ; нашему брату не шутка такія денежки. Досадно было, что добычей не попользовался. Однимъ выстрѣломъ двумъ звѣрямъ отходную пропѣлъ, а на руки попалъ только одинъ, и то дешовый: за волка взялъ только три съ половиною цѣлковыхъ. Вотъ какъ иной разъ, батюшка, можно проштыкнуться и промѣнять кукушку на ястреба!

-- Да, это ты ужъ маху далъ! Что бы тебѣ было хоть немного пройти лисьимъ слѣдомъ? тѣмъ болѣе, если оба звѣря при выстрѣлѣ были на одну мишень; не вѣсть какая хитрость догадаться, что и лисицу могъ ранить! Жалко, братъ Абрамъ! съ участіемъ сказалъ Александръ Ивановичъ.

-- Чего не жалко, батюшка! ужъ такъ ли жалко, что и сказать нельзя, да дѣлать-то нечего: близокъ локоть, да не укусишь; чернобурая была...