Ненависть отца моего къ "Бонапартишкѣ" (какъ онъ называлъ Наполеона) не имѣла границъ, и когда произносили имя "узурпатора", онъ изъ самаго добродушнаго, сердечнаго человѣка превращался въ лютаго звѣря. У отца были двѣ србаки: одна прозывалась Жозефинкой, а другая Наполеошкой; такимъ невиннымъ выраженіемъ негодованія къ Наполеону онъ успокоивялъ себя. До мозговъ костей легитимистъ, онъ не могъ допустить мысли, чтобы, кромѣ законнаго наслѣдника, родившагося на престолѣ, могъ кто нибудь другой занять этотъ престолъ. "Наслѣдственный монархъ (говорилъ онъ) не можетъ быть пристрастенъ, не можетъ никого ненавидѣть уже потому, что по своему положенію не можетъ имѣть личныхъ враговъ. Законному монарху не для чего хитрить и лукавить; между тѣмъ какъ узурпаторы, прежде всего, принуждены платить жирно тѣмъ, которые помогали имъ сѣсть на престолъ. Они по неволѣ должны лгать и обманывать народъ. Всѣ узурпаторы мошенники, проходимцы, грабители и воры"...{Подлинныя слова изъ оставшейся послѣ него памятной книжки.}.
Государь Александръ Павловичъ любилъ и уважалъ отца и всегда, когда пріѣзжалъ въ Москву, удостоивалъ его приглашеніями на неоффиціальные обѣды.
Послѣ предводительства, отецъ былъ назначенъ членомъ коммиссіи строеній, существовавшей въ то время въ Москвѣ, а затѣмъ сенаторомъ, въ каковомъ званіи и остался до самой кончины.
По иниціативѣ его и по его настоянію, когда онъ былъ членомъ коммиссіи строеній, уничтожена была грязная рѣченка, обмывавшая стѣны Кремля, и на ея мѣстѣ разбиты были три сада, которые носили названіе "Кремлевскихъ садовъ" (кажется, теперь называются Александровскими).
При моемъ отцѣ построенъ былъ московскій Большой театръ. По случаю этой постройки, считаю нелишнимъ упомянуть о курьёзномъ эпизодѣ, сопровождавшемъ окончательную отдѣлку этого театра.
Ко дню его освященія и открытія долженъ былъ прибыть въ Москву государь Александръ Павловичъ. Между тѣмъ, подрядчикъ медлилъ отдѣлкой театра подъ разными предлогами. Это взбѣсило моего отца, и онъ распорядился болѣе чѣмъ энергически, чтобы заставить подрядчика окончить принятую имъ обязанность къ прибытію государя: онъ велѣлъ привязать подрядчика къ трубѣ, на крышѣ театра, и объявилъ ему, что не отпуститъ его съ крыши до тѣхъ поръ, пока отдѣлка театра не будетъ окончена къ пріѣзду государя. Черезъ два дня подрядчикъ исполнилъ великолѣпно принятую имъ, по контракту, обязанность, и театръ былъ готовъ къ назначенному сроку.
Государь, узнавъ объ оригинальномъ способѣ, употребленномъ отцомъ моимъ, относительно исполненія подрядчикомъ принятыхъ имъ на себя обязанностей, какъ будто бы разсердился, но потомъ смѣялся до упаду и неоднократно вспоминалъ объ этомъ при свиданіяхъ съ отцомъ, присовокупляя:
-- Ты, Александръ Александровичъ, истый татаринъ, для тебя законы не писаны!
Отецъ мой, до глубокой старости, былъ очень красивъ собою и по привычкамъ, манерамъ, образу мыслей, походилъ на французскаго маркиза XVIII столѣтія. Садился онъ за столъ не иначе, какъ во фракѣ и бѣломъ галстухѣ, всегда напудренный, съ кружевнымъ жабо, выходящимъ изъ-за жилета. Въ два часа, ежедневно, онъ уже возвращался изъ сената домой, садился въ большое кресло близь угольнаго окна нашего дома и тотчасъ же приказывалъ читать себѣ газеты: "Московскія Вѣдомости", "Journal de Francfort" и "Débats". Чтеніе оканчивалось ровно въ три часа, въ ту минуту когда дворецкій докладывалъ, что "кушанье поставлено". Къ обѣду ежедневно пріѣзжали друзья и пріятели отца, изъ которыхъ каждый имѣлъ свой jour fixe. Меньше 15--16 человѣкъ, на сколько я помню, у насъ никогда не садилось за столъ, и обѣдъ продолжался до 6-ти часовъ. За симъ всѣ разъѣзжались, а отецъ отправлялся въ англійскій клубъ, гдѣ обязательно игралъ шесть робберовъ въ вистъ.
Наканунѣ кончины своей (отцу было далеко за 80 лѣтъ) онъ былъ въ клубѣ и, возвратившись домой, по обыкновенію, въ 11 часовъ вечера, объявилъ, что чувствуетъ себя очень дурно и полагаетъ, что завтра умретъ. Слова его сбылись: на другой день, въ 4 часа по полудни, онъ скончался безъ всякихъ страданій, угасши какъ свѣча.