Незадолго до императорскихъ декретовъ 24/13 ноября въ Парижѣ появилось письмо Беррье о правахъ и привилегіяхъ французской адвокатуры. Письмо это, служащее предисловіемъ къ болѣе обширному сочиненію о томъ же предметѣ, показалось намъ интереснымъ не для однихъ французскихъ читателей. Мы изложимъ здѣсь только главнѣйшія мысли Беррье, руководствуясь парижскою корреспонденціей газеты Times (5 ноября 1860.)
Изложеніе правъ и привилегій Французской адвокатуры, говоритъ Беррье, представляется въ настоящую минуту не только своевременнымъ, но и необходимымъ, въ виду тѣхъ рѣчей и рѣшеній, которыми недавно ознаменовались засѣданія нѣсколькихъ трибуналовъ. {Беррье безъ сомнѣнія намекаетъ здѣсь преимущественно на извѣстное осужденіе Эмиля Оливье за нѣсколько словъ, направленныхъ имъ противъ прокурора, во время процесса Вашеро, автора "De la démocratie pacifique."} Совершается попытка ввести новые принципы въ уголовное судопроизводство, съ цѣлью опредѣлить условія судебныхъ преній и даже саму іо Форму обвинительныхъ и защитительныхъ рѣчей. Отъ адвокатовъ требуютъ чрезвычайнаго уваженія къ ихъ противникамъ; адвокаты ставятся какъ бы въ подчиненіе прокурорамъ; авторитетъ послѣднихъ получаетъ преобладающее значеніе. Эти нововведенія колеблютъ права судебной защиты, угрожаютъ независимости и достоинству адвокатуры, этимъ необходимымъ гарантіямъ честнаго отправленія правосудія. Стѣснять свободу слова значить насиловать свободу мысли, заглушать справедливыя жалобы, обрекать на молчаніе самую совѣсть. Для общественнаго блага чрезвычайно опасно всякое отступленіе отъ обычаевъ и принциповъ, которыми издавна опредѣлялись во Франціи отношенія адвокатовъ къ магистратурѣ. Даже въ революціонныя эпохи сословіе адвокатовъ претерпѣвало лишь временное измѣненіе въ своей внутренней жизни. Адвокатура удерживала за собой свои права и сохраняла свои древніе обычаи... Тѣмъ горестнѣе было бы видѣть въ настоящихъ попыткахъ намѣреніе возвратиться къ системѣ первой имперіи. Наполеону І-му ненавистна была благородная независимость сословія адвокатовъ. До чего не доходила злоба этого деспота противъ привилегій адвокатуры? Любопытный обращикъ этой злобы сообщенъ намъ генеральнымъ прокуроромъ Дюпеномъ, заимствовавшимъ его изъ собственноручнаго письма императора. Вотъ въ какихъ выраженіяхъ, еще болѣе смѣшныхъ, нежели гнусныхъ, говоритъ Наполеонъ I объ адвокатахъ: "Адвокаты -- мятежники, виновники преступленій и измѣны. Я желалъ бы, чтобы мы имѣли право вырѣзывать языкъ у всякаго адвоката, сдѣлавшаго изъ него употребленіе противъ правительства."
Уваженіе къ магистратурѣ -- вотъ обыкновенный предлогъ тѣхъ опасныхъ привилегій, которыхъ требуютъ прокуроры. Но обязанность адвоката, возлагаемая на него свободнымъ выборомъ его согражданъ, есть также общественная обязанность. Адвокатъ принимаетъ ее на свою совѣсть и отвѣтствуетъ за нее только предъ своею совѣстью. Права, достоинство защитника не менѣе правъ и достоинства обвинителя. Защищать обвиненныхъ отъ ошибокъ и предразсудковъ судьи; открывать истину среди покрововъ, часто затемняющихъ ее; изобличать клевету, бороться съ беззаконными притязаніями власти; поддерживать правую сторону вопреки всѣмъ и каждому: развѣ это не значитъ отправлять высокую должность въ государствѣ?
Отъ насъ безпрестанно требуютъ уваженія къ предметамъ, которые по самой сущности своей заслуживаетъ его. Но уваженіе, искреннее уваженіе не входитъ въ сердца по приказанію, по командѣ: оно естественно и свободно вызывается характеромъ и поведеніемъ тѣхъ, кто имѣетъ на него право. Ройе-Колларъ, замѣчая, что недостатокъ уваженія -- причина многихъ бѣдствій нашего времени, обвинялъ гораздо болѣе тѣхъ, кто не умѣлъ заслужить уваженія, нежели тѣхъ, кто отказывалъ въ немъ.
Омеръ Талонъ сказалъ Лудовику XIV-му: "для славы короля необходимо, чтобы мы были свободны; величіе правительства зависитъ отъ достоинства тѣхъ, кто повинуется ему." Точно также мы можемъ сказать магистратурѣ, что авторитетъ ея измѣряется независимостью тѣхъ, кто пледируетъ передъ нею.
Въ концѣ прошедшаго вѣка, и въ худшіе дни нашего столѣтія, Французскіе адвокаты постоянно являлись готовыми къ защитѣ жизни, свободы, чести своихъ согражданъ. Общественное мнѣніе прославило имена этихъ храбрыхъ защитниковъ, и въ будущемъ они найдутъ себѣ безъ сомнѣнія много достойныхъ преемниковъ.
Правда, мы недавно слышали оратора, столь же, къ несчастію, невѣрнаго этимъ благороднымъ преданіямъ, сколько и своему собственному примѣру, {Здѣсь Беррье вѣроятію имѣлъ въ виду Шексъ-д'Естъ-Анжа, бывшаго республиканскаго адвоката, а теперь ультра-имперіалистскаго генеральнаго прокурора. Впрочемъ, изъ числа высшихъ сановниковъ имперіи такъ многіе были въ свое время либеральными адвокатами (Барошъ, Руэ, Бильйо), что трудно сказать опредѣлитель"), на кого именно намекаетъ Беррье.} оратора, который возставалъ противъ подобныхъ воспоминаній и находилъ, что незачѣмъ уже болѣе обращаться къ нимъ. Онъ утверждалъ, что настоящее состояніе нашихъ политическихъ учрежденій не допускаетъ того живаго участія къ дѣлу, той рѣзкости выраженій, которою отличались другія, прошлыя времена. Но изъ того, что мы потеряли столь дорого пріобрѣтенную нами свободу, слѣдуетъ ли, что мы должны унижать ее и въ послѣднемъ убѣжищѣ, гдѣ она еще сохранилась? Слишкомъ покорнымъ стремленію высшаго правительства оказался бы тотъ, кто сталъ бы думать или дѣйствовать такимъ образомъ въ отношеніи къ адвокатурѣ. Когда парламентъ безмолвствуетъ, или пренія его доходятъ до насъ лишь въ слабыхъ отголоскахъ; когда печать подчинена цензурѣ, скрытой въ прозрачной формѣ предостереженій, офиціальныхъ или неофиціальныхъ; когда журналы издаются подъ постояннымъ страхомъ временнаго или совершеннаго запрещенія, безъ суда; когда право петицій поставлено подъ покровительство сената, точно также какъ во-времена первой имперіи личная свобода и свобода книгопечатанія ввѣрены были попеченію сенаторіальныхъ коммисій; когда не существуетъ отвѣтственности министровъ, и обсужденіе правительственныхъ дѣйствій всегда можетъ быть признано оскорбленіемъ государя, отъ котораго все исходитъ и къ которому все возвращается; когда надежда на повышеніе уничтожаетъ благотворное дѣйствіе судейской несмѣняемости; когда нетерпѣливое ожиданіе обвинительнаго приговора заставляетъ видѣть въ умѣренности или снисходительности судей разрушеніе общественнаго порядка и общественной нравственности: при такомъ положеніи дѣлъ, независимость адвокатуры есть единственный оплотъ противъ насилія и произвола, единственная защита гражданъ отъ нарушенія правъ и несправедливыхъ преслѣдованій. Должно опасаться всего, если эта независимость будетъ ограничена; не должно отчаиваться ни въ чемъ, если она будетъ сохранена и уважаема. Чрезъ нея, должно надѣяться, восторжествуютъ, рано или поздно, постоянныя усилія разума, справедливости и общественной нравственности. Въ противномъ случаѣ, на скамьѣ адвокатовъ раздастся по крайней мѣрѣ, по выраженію д'Агессо, "послѣдній крикъ умирающей свободы."
Для меня, такъ заключаетъ Беррье свое письмо, уже настало время удалиться съ поля сраженія; я предоставляю мою тогу болѣе крѣпкимъ плечамъ, способнымъ выдержать борьбу со всѣми ея трудами и усиліями. Удаляясь, я говорю моимъ молодымъ сотоварищамъ: "Оставайтесь вѣрны великимъ преданіямъ и прерогативамъ нашего сословія. Среди всеобщаго безпорядка умовъ, служите непоколебимо дѣлу истины, справедливости, чести и свободы. Защищайте вашихъ довѣрителей всею силою вашей воли, вашей души. Не слушайтесь внушеній личнаго интереса; сопротивляйтесь произволу. Не падайте духомъ передъ тріумфомъ лжи, не подчиняйтесь торжествующему обману. И если въ стремленіяхъ къ этой благородной цѣли вы напрасно истощите всю вашу жизнь, то въ послѣдній часъ ея не послужитъ ли вамъ достаточною за то наградою, величайшее изъ благъ, уваженіе къ самому себѣ?"
Черезъ два дня послѣ появленія въ Times упомянутой нами парижской корреспонденціи, эта же газета посвятила письму Беррье замѣчательную руководящую статью, содержаніе которой мы также сообщаемъ въ сокращенномъ переводѣ.
"Грустно и тяжело, говоритъ Times, встрѣчать въ современныхъ событіяхъ признаки упадка той или другой страны, того или другаго народа. Общество не вездѣ находится въ состояніи прогресса. Въ одномъ мѣстѣ мы видимъ значительныя перемѣны къ лучшему, но въ другомъ замѣчаемъ не менѣе сильное движеніе назадъ. Изъ всѣхъ мрачныхъ картинъ такого рода, самая печальная, это постепенное разрушеніе свободныхъ учрежденій, одно за другимъ уступающихъ гнетущему вліянію деспотизма. Птица, поставленная подъ колоколъ воздушнаго насоса, погибаетъ безъ всякой видимой, осязаемой причины; ей недостаетъ воздуха, дыханія, необходимаго для жизни. Точно также и свободныя учрежденія, застигнутыя деспотизмомъ, удерживаютъ на время свой цвѣтъ, свою форму; но они поражаются безплодіемъ, и быстро идутъ къ своему паденію. Иногда ихъ ожидаетъ еще болѣе горестная участь; они переживаютъ свободу, которой были обязаны своимъ существованіемъ, но переживаютъ ее только для того, чтобы сдѣлаться орудіемъ деспотизма. Такимъ образомъ римскіе цезари соединили въ своемъ лицѣ власть трибуна и цензора, и сумѣли употребить въ свою пользу вліяніе сената. Франція поставила надъ собою господина, и напрасно было бы отрицать, что она увеличила этимъ свое вліяніе въ Европѣ. Ея политика болѣе предпріимчива, ея арміи лучше организованы и предводительствуемы, ея имя чаще встрѣчается на устахъ каждаго {Такъ ли это? Мы не думаемъ, чтобы Франція меньше теперешняго обращала на себя вниманіе Европы въ промежутокъ времени Между 1830 и 1851 г.}. Пускай же Франція какъ можно болѣе извлекаетъ для себя выгодъ изъ этой перемѣны, потому что она дорого стоила ей. Умолкъ голосъ ея законодательныхъ палатъ, въ которыхъ Европа искала и находила такъ много для себя поучительнаго. Газеты доведены до такого положенія, которое ничѣмъ не лучше, напротивъ того, можетъ быть хуже совершеннаго молчанія. Литература падаетъ все болѣе и болѣе, и безплодіе, составлявшее позоръ первоначальной имперіи, становится удѣломъ имперіи возобновленной. Превосходное письмо г. Беррье выставляетъ на видъ новые признаки этого притупляющаго, парализирующаго вліянія. Въ исторіи Французской цивилизаціи судебныя учрежденія всегда занимали почетное мѣсто. Въ нихъ часто засѣдали люди, имена которыхъ для каждаго Француза должны составлять предметъ гордости и удивленія. Не меньшею славою пользовалось съ давняго времени сословіе Французскихъ адвокатовъ. Г. Беррье, недостигшій еще крайняго предѣла человѣческой жизни, былъ свидѣтелемъ значительнаго числа политическихъ переворотовъ. Партія, въ пользу которой онъ постоянно дѣйствовалъ, менѣе всѣхъ другихъ благопріятствовала такъ-называемому народному дѣлу; и если онъ теперь возвышаетъ свой голосъ, то конечно не изъ преувеличенной любви къ полной, безграничной свободѣ слова и къ злоупотребленіямъ ея. Но г. Беррье, хотя и легитимистъ, не принадлежитъ къ числу приверженцевъ абсолютизма. На закатѣ своей жизни и своей славы, онъ служитъ сословію адвокатовъ авторитетомъ своего совѣта и своего протеста. Протестъ этотъ замѣчателенъ независимо отъ своей высоко-художественной Формы. Онъ служитъ живымъ доказательствомъ того, что самостоятельность Французскихъ адвокатовъ потрясена и ограничена; что защитникамъ вмѣняется въ обязанность такое уваженіе къ обвинителямъ, которое уменьшаетъ дѣйствительность самой защиты; что чиновники, назначаемые и смѣняемые по произволу правительства, получаютъ преобладаніе надъ адвокатами и пользуются этимъ преобладаніемъ, чтобы притѣснять ихъ. Всякій согласится съ г. Беррье, что при настоящемъ положеніи Франціи единственною оградою жизни и собственности частныхъ лицъ, можетъ служить независимая адвокатура; но не менѣе ясно и то, что при такихъ неблагопріятныхъ условіяхъ существованіе независимой адвокатуры скоро сдѣлается невозможнымъ, а этого повидимому не сознаетъ г. Беррье. Адвокаты въ самыя тяжелыя времена часто исполняли свою обязанность мужественно и непоколебимо; но кто же рѣшится воспитывать своихъ дѣтей для профессіи, отправленіе которой есть добровольное мученичество? Когда, для охраненія своей собственной безопасности, адвокаты вынуждены будутъ выдавать своихъ кліентовъ, связанныхъ по рукамъ и по ногамъ, на произволъ всемогущаго правительства, тогда въ сословіе адвокатовъ не много будетъ поступать людей честныхъ и благородныхъ. Г. Беррье конечно правъ, когда онъ утверждаетъ, что въ теперешней Франціи адвокатъ -- единственное прибѣжище для жертвъ правительства, но изъ словъ его также несомнѣнно можно вывести и то заключеніе, что адвокатура не можетъ устоять одна посреди колѣнопреклоненнаго общества, и что неотразимая сила центральной власти неминуемо сокрушитъ это слабое препятствіе, подобно тому, какъ она устранила съ своего пути всѣ другія преграды. Борку позволительно было мечтать объ учрежденіяхъ, которыя и посреди рабства сохраняли бы духъ самой пламенной свободы; но простой здравый смыслъ исторіи не допускаетъ подобныхъ аномалій, и научаетъ насъ, что если свобода не одержитъ верхъ надъ деспотизмомъ, деспотизмъ всегда уничтожитъ послѣдніе слѣды, послѣдніе остатки свободы."