Этими многознаменательными словами оканчиваетъ Times свою статью, которая быть-можетъ не осталась безъ вліянія на преобразовательныя мѣры Наполеона III. Реформы г4/1, ноября послужили какъ бы отвѣтомъ на краснорѣчивый обвинительный актъ свободной страны противъ ненасытнаго властолюбія союзника. Французское правительство упрекали въ ретроградныхъ стремленіяхъ, въ противодѣйствіи свободѣ, гдѣ бы и въ чемъ бы она ни проявлялась: оно протестуетъ противъ этого упрека, добровольно, по собственному побужденію расширяя политическія права націи. Какъ согласить это противорѣчіе, какъ объяснить внезапный, неожиданный переходъ съ одного пути на другой, противоположный? Разрѣшеніе этого вопроса не входитъ въ предѣлы нашей статьи. Для насъ важно только то, уничтожаютъ ли послѣднія реформы значеніе, современность мнѣній Беррье и Times, о Французской адвокатурѣ? Можно ли ожидать, что правительство, обновленное вступленіемъ Г. де-Персиньи и просвѣщенное его циркулярами, откажется отъ тѣхъ попытокъ, о которыхъ говоритъ Беррье, и оставитъ неприкосновенными права судебной защиты? Или грозный вопросъ, поставленный въ статьѣ Times, сохраняетъ всю свою силу, и въ сферѣ адвокатской дѣятельности, какъ и во всѣхъ другихъ, все еще продолжается борьба между свободою и деспотизмомъ?
Беррье и Times согласны между собою въ томъ, что Французская адвокатура подвергалась въ послѣднее время систематическому преслѣдованію со стороны правительства. Прокуроры принимали вызывающее положеніе, президенты громили адвокатовъ не случайно, а по заранѣе обдуманному плану, по лозунгу, данному свыше. Жертвами этого заговора дѣлались преимущественно адвокаты, принадлежащіе къ одной изъ оппозиціонныхъ партій; но желаніе устрашить политическихъ враговъ своихъ не было единственною, не было даже главною цѣлью правительства. Оно направляло свои удары, не столько противъ отдѣльныхъ лицъ, сколько противъ цѣлаго сословія. Это стремленіе возникло не вслѣдствіе излишней смѣлости того или другаго адвоката, не въ слѣдствіе мгновеннаго раздраженія правительства. Нерасположеніе Наполеона III къ адвокатурѣ началось безъ сомнѣнія вмѣстѣ съ самымъ царствованіемъ его, или лучше сказать, перешло къ нему по наслѣдству отъ Наполеона I. Мы видѣли изъ письма Беррье, что думалъ и какъ выражался объ адвокатахъ основатель Французской имперіи: никогда можетъ бытъ не проявлялось такъ сильно и такъ грубо старинное соперничество меча и тоги. Варварская пытка казалась Наполеону I едва достаточнымъ средствомъ для обузданія мятежныхъ адвокатовъ. Наполеонъ III слишкомъ остороженъ, скажемъ болѣе, слишкомъ благоразуменъ, чтобы увлечься смѣлымъ полетомъ мысли своего дяди. Онъ согласенъ оставить адвокатамъ пользованіе языкомъ, и желалъ бы только подчинить это пользованіе нѣкоторымъ условіямъ. Но отъ такой перемѣны адвокатура выигрываетъ не много; условія -- понятіе относительное, которое часто граничитъ съ запрещеніемъ. Старая вражда облеклась только въ новую, можетъ-быть болѣе опасную Форму. Гдѣ же источникъ этого антагонизма? Чѣмъ возбудили адвокаты непріязнь своихъ могущественныхъ противниковъ? Становились ли они во главѣ вооруженныхъ предпріятій противъ правительства, участвовали ли въ тайныхъ противъ него заговорахъ, проповѣдывали ли въ своихъ рѣчахъ возстаніе и неповиновеніе, являлись ли они, однимъ словомъ, мятежниками и измѣнниками, какъ называлъ ихъ Наполеонъ I? Нѣтъ, мы не видимъ ничего подобнаго. Иниціатива нападенія, за самыми немногими исключеніями, принадлежитъ правительству, а не адвокатамъ; и если среди случайностей судебной борьбы проявлялась затаенная мысль, нарушавшая безпристрастіе и равенство спорящихъ сторонъ, то мысль эта возникала не на скамьѣ адвокатовъ и даже не въ стѣнахъ трибунала.
Французская революція 1789 года, такъ вѣрно во многихъ отношеніяхъ характеризованная Токвилемъ, началась, по его словамъ, стремленіемъ къ свободѣ, но окончилась созданіемъ или, лучше сказать, возстановленіемъ центральной власти, болѣе нежели когда-либо сосредоточенной и сильной. Это двоякое значеніе Французской революціи чрезвычайно важно для объясненія ея послѣдствій,-- послѣдствій, продолжающихся до нашего времени. Побѣда, одержанная центральною властью, не была и не могла быть полною; идеи, вызванныя къ жизни вѣковымъ развитіемъ общества, были только побѣждены, но не уничтожены. И вотъ, въ моментъ самаго безграничнаго, по видимому, торжества своего, центральная власть, блистательно воплощенная въ лицѣ Наполеона 1, испытываетъ какое-то смутное безпокойство; она не видитъ предъ собой противниковъ, но чувствуетъ ихъ; она инстинктивно понимаетъ, что безмолвіе, господствующее подъ нею, одинаково легко можетъ служить выраженіемъ и покорности, и порицанія. Въ послѣднихъ отголоскахъ парламентскихъ и журнальныхъ преній, въ салонныхъ разговорахъ, даже въ шопотѣ задушевной бесѣды, ей слышится что-то враждебное, или по крайней мѣрѣ что-то чуждое, что-то отдѣльное отъ нея и потому самому противоположное ей. Законы, приказанія административной власти, исполняются безпрекословно; но одно подчиненіе воли недостаточно для правительства: оно хотѣло бы подчинить себѣ и умы, замѣнить повиновеніе вѣрою, уничтожить всякій протестъ не только въ словахъ, но и въ мысляхъ. Мы не говоримъ, что императорское правительство отдавало себѣ ясный отчетъ въ этой цѣли: но что къ ней, хотя и не вполнѣ сознательно, стремился Наполеонъ I, въ этомъ не можетъ, кажется, быть никакого сомнѣнія. Припомнимъ его ненависть къ идеологамъ, такъ ярко выразившуюся въ мелочномъ преслѣдованіи Шатобріана и Г-жи Сталь. Какъ обширна и затруднительна была задача, такъ разнообразны и многочисленны были и средства къ ея осуществленію. Самый источникъ императорской власти, всеобщее избирательство, давалъ Наполеону I, если не право, то поводъ считать себя представителемъ народа и слѣдовательно полновластнымъ распорядителемъ судебъ его. Такъ понималось въ то время избраніе монарха народомъ, такъ понимается оно и теперь въ современной (правительственной) Франціи. Кромѣ императора, въ государствѣ была еще другая власть, исходившая изъ народа -- законодательный корпусъ; но во всемъ и всегда послушный Наполеону, онъ служилъ только для того, чтобы придавать новую санкцію, новую непогрѣшимость всѣмъ проявленіямъ императорской власти. И воплощеніе народа въ государѣ не было однимъ пустымъ словомъ; съ помощью огромной, превосходно организованной бюрократической арміи, Наполеонъ дѣйствительно старался поставить себя на мѣсто народа и сосредоточить въ себѣ всю народную жизнь. Сенатъ и государственный совѣтъ были только первыми помощниками его въ этомъ противуестественномъ дѣлѣ; не даромъ Беррье отзывается съ горечью и насмѣшкой о сенаторіяльныхъ коммиссіяхъ, которымъ ввѣрено было охраненіе индивидуальной свободы и свободы книгопечатанія. Но не въ этомъ, какъ мы уже сказали, заключалась характеристическая черта императорской системы. Бюрократія, опираясь на войско и на жандармовъ, могла по давить всякое сопротивленіе, установитъ вездѣ покорность, стѣснить всякую самостоятельную дѣятельность; но она не могла совершенно изсушить тѣхъ источниковъ, откуда исходитъ самостоятельность, откуда черпаются силы для сопротивленія. Конечно, Фиктивная конституція VIIIгода, исправленная и дополненная въ 1802 и 1804 г., не могла не извратить отчасти понятія народа; конечно, развитіе централизаціи не могло не повредить народной иниціативѣ, безъ того слишкомъ слабой во Франціи. Но этого было мало: Наполеонъ I хотѣлъ взять человѣка съ самаго дѣтства, внушить ему извѣстныя понятія и чувства, и потомъ поддерживать ихъ во все время его жизни, тщательно устраняя все то, что могло бы поколебать или измѣнить ихъ. Для дѣтей и юношей созданы были, въ этихъ видахъ, лицеи, и вообще все университетское, устройство; для взрослыхъ людей на первый случай достаточна была война, отдѣлявшая однихъ отъ остальнаго общества предразсудками привилегированнаго сословія, ослѣплявшая другихъ блескомъ побѣдъ и славы. Вотъ этому-то идеалу благовоспитанныхъ дѣтей, обращающихся въ пылкихъ воиновъ или скромныхъ гражданъ, противорѣчили нѣкоторые элементы французскаго общества, отчасти порожденные революціей, отчасти существовавшіе до нея: литература, судебное сословіе, институтъ присяжныхъ, адвокатура. Понятно, какъ непріятны должны были быть для Наполеона I эти плевелы среди хорошо засѣяннаго поля,-плевелы тѣмъ болѣе несносныя, что ихъ не могла вырвать съ корнемъ и всемогущая рука, одинаково легко побивавшая Австрійцевъ и разгонявшая трибунатъ и совѣтъ Пятисотъ. Всѣ усилія Наполеона были направлены къ тому, чтобы парализовать вредное дѣйствіе этихъ элементовъ, чтобы поставить ихъ въ зависимость отъ благонамѣренной администраціи. Только въ 1810 году рѣшился онъ дать правильную организацію адвокатурѣ. Декретъ 14-го декабря этого года, по выраженію одного изъ умѣреннѣйшихъ Французскихъ юристовъ (Боннье), дышитъ оскорбительнымъ недовѣріемъ къ сословію адвокатовъ; при всемъ томъ, императоръ находилъ его недостаточно строгимъ и долго не хотѣлъ подписать его. Если исторія первой имперіи не представляетъ намъ отдѣльныхъ случаевъ столкновенія адвокатовъ съ правительствомъ, то это объясняется безграничною властью послѣдняго и пассивнымъ состояніемъ общества, въ которомъ повидимому замерла всякая мысль объ оппозиціи. Но при отсутствіи борьбы между адвокатами и императорскимъ правительствомъ, чѣмъ же объясняется ненависть послѣдняго къ первымъ? Почему именно Наполеонъ I признавалъ адвокатуру, или по крайней мѣрѣ свободное устройство ея, несовмѣстнымъ съ своею политическою системой? Считая себя, какъ мы уже сказали, представителемъ всей народной жизни, всего государственнаго порядка, Наполеонъ не могъ не возмущаться до глубины души всякимъ нарушеніемъ закона, общественнаго спокойствія, общественной безопасности; потому что оно казалось ему направленнымъ непосредственно противъ его лица, противъ его власти. Съ такимъ взглядомъ на дѣло, онъ не могъ вносить въ преслѣдованіе преступленій то хладнокровное безпристрастіе, которое служитъ лучшею гарантіей правосудія. Вся уголовная процедура, созданная по его указаніямъ, направлена была преимущественно къ изобличенію и обвиненію подсудимыхъ; предположеніе невинности ихъ оставалось на второмъ планѣ. На этомъ пути адвокатура представлялась Наполеону докучною преградой, тѣмъ болѣе непріятною, чѣмъ живѣе адвокаты принимали къ сердцу свои обязанности. Если бы адвокатская защита была пустою формальностью, необходимымъ дополненіемъ прокурорской рѣчи, изложеніемъ ex officio фактовъ, говорящихъ въ пользу обвиненнаго, то Наполеонъ можетъ-быть примирился бы съ нею; но для адвоката оправданіе подсудимыхъ въ большой части случаевъ было также дорого, также желанно, какъ для правительства -- обвиненіе ихъ. Въ этомъ естественномъ и священномъ стремленіи адвокатовъ Наполеонъ видѣлъ неуваженіе къ правительству, почти сопротивленіе ему. Изъ одного ложнаго понятія проистекало, по обыкновенію, множество вредныхъ послѣдствій. Когда правительство выступаетъ на судебную арену въ качествѣ заинтересованной стороны, то равновѣсіе между обвиненіемъ и защитой, необходимое условіе справедливости, падаетъ само собою.
Представителями императора въ судахъ были въ то время, какъ и теперь, прокуроры. Вѣрные отголоски высшаго правительства, они преслѣдовали подсудимыхъ съ тою же горячностію, еще усиливаемою личнымъ самолюбіемъ. Столкновенія между ними и адвокатами, при живости Французскаго характера, были неизбѣжны; борьба за дѣло не могла иногда не обратиться въ борьбу между лицами. Но при правительственной системѣ того времени, всякое рѣзкое слово, направленное противъ прокурора, казалось оскорбительнымъ для самого императора, отъ котораго, по выраженію Беррье, все исходило и къ которому возвращалось. Всякій чиновникъ считался какъ бы принадлежностію, частію верховной власти, и вмѣстѣ съ нею пользовался преимуществомъ неприкосновенности и непогрѣшимости. Вотъ новый источникъ непріязни императора къ адвокатамъ. Наполеонъ забывалъ, что если прокуроры защищаютъ правительство, то адвокаты охраняютъ интересы подданныхъ, которые также имѣютъ право на покровительство монарха, особенно монарха, поставленнаго на престолъ волей народа. Съ тою одностороннею логикой, которой мы видимъ столько примѣровъ въ исторіи, онъ извлекалъ изъ идеи всеобщаго избирательства одинъ только рядъ заключеній, и оставлялъ безъ вниманія другую цѣпь выводовъ, не менѣе естественно вытекающихъ изъ той же идеи.
Но сказанное нами составляетъ только внѣшнюю, и можетъ-быть не самую важную сторону дѣла. Начало дѣятельности Наполеона относится ко второму періоду Французской революціи, когда вниманіе Франціи и Европы раздѣлено было между національнымъ конвентомъ и войсками, сражавшимися по его указанію. Первыя воспоминанія Наполеона были связаны съ преобладаніемъ гражданскаго управленія надъ военнымъ, съ полновластіемъ коммиссаровъ и комитетовъ конвента, которые по своему усмотрѣнію назначали, отрѣшали и даже казнили генераловъ. Воинъ по призванію и по характеру, Наполеонъ не могъ не питать непріязни къ такому порядку вещей, хорошія стороны котораго для него совершенно затмѣвались дурными. Несправедливость коммиссаровъ, отдѣльныя ошибки ихъ, поражали его гораздо сильнѣе нежели общіе результаты энергической дѣятельности конвента. Исключенный изъ дѣйствительной службы по вліянію Обри, члена національнаго конвента, Наполеонъ былъ вновь призванъ къ ней Баррасомъ, также членомъ конвента, для отраженія роялистовъ, 13 вандеміера. Первое обстоятельство раздражило Наполеона противъ народныхъ собраній, второе убѣдило его въ безсиліи ихъ безъ помощи войска. Италіянская кампанія показала ему что можетъ сдѣлать онъ во главѣ войска. Въ адресахъ, посланныхъ директоріи италіянскою арміей въ 1797 году, по случаю несогласія большинства директоровъ съ реакціоннымъ большинствомъ совѣтовъ, дышитъ уже горделивое презрѣніе къ законодательнымъ собраніямъ, презрѣніе матеріяльней силы къ нравственному вліянію. Неудачи 1799 года довершаютъ начатое дѣло. Разбитые полководцы обвиняютъ во всемъ гражданскую власть директоріи. Наполеонъ, возвратясь изъ Египта, требуетъ у нея отчета въ положеніи Франціи. За нѣсколько дней до 18 брюмера, Наполеонъ спрашиваетъ одного изъ своихъ сподвижниковъ, Лефевра, согласенъ ли онъ обречь республику на погибель, оставляя ее въ рукахъ адвокатовъ, то-есть членовъ директоріи и совѣтовъ. Нѣтъ, отвѣчаетъ Лефевръ, адвокатовъ нужно бросить въ воду. И вслѣдъ за тѣмъ гренадеры штыками разгоняютъ совѣтъ Пятисотъ. Конституція VIII года до крайности ограничиваетъ роль законодательныхъ собраній; но и она вскорѣ оказывается недостаточною. Мирная оппозиція Шенье и Б. Констана даетъ поводъ сначала обезобразить, потомъ уничтожитъ трибунатъ. А почему? Потому что въ одномъ трибунатѣ сохранялись ненавистныя Наполеону черты прежняго порядка вещей -- ораторская каѳедра, парламентскія пренія, свободное, живое слово. Названіе адвокатовъ, данное Наполеономъ, въ минуту откровенности, членамъ законодательныхъ собраній, чрезвычайно характеристично и многознаменательно. Законодательное собраніе -- это какъ бы обширный, верховный трибуналъ, въ которомъ обсуждается pro и contra каждаго вопроса, въ которомъ правительство имѣетъ своихъ прокуроровъ, оппозиція -- своихъ адвокатовъ, а большинство представляетъ собою судей. Вотъ это гласное обсужденіе, этотъ анализъ предлагаемыхъ мѣръ, это взвѣшиваніе аргументовъ и свободное принятіе или непринятіе ихъ казались Наполеону лишнимъ колесомъ въ правительственной машинѣ, напрасно замедляющимъ ея движеніе. Привыкнувъ среди лагеря приготовлять свои планы въ глубокой тайнѣ и исполнять ихъ, не спроса ни у кого совѣта, Наполеонъ хотѣлъ точно также править государствомъ. Онъ достигъ своей цѣли; но всякое воспоминаніе о прошедшемъ было для него несносно, и отсутствіе адвокатовъ въ сенатѣ, въ нѣмомъ законодательномъ корпусѣ, не могло примирить его съ присутствіемъ ихъ въ судахъ. Онъ видѣлъ въ нихъ представителей той же силы слова, той же силы убѣжденія, которую онъ изгналъ изъ другихъ с╝еръ государственной жизни. Ему не нравились критическіе пріемы, неразрывно связанные съ адвокатскою профессіей; ему не нравилось наконецъ то сочувствіе, которое адвокаты возбуждали въ своихъ слушателяхъ. Война была единственнымъ источникомъ интереса, который всегда былъ открытъ для подданныхъ Наполеона I; онъ не хотѣлъ, чтобы вниманіе публики отвлекалось отъ этой великой трагедіи домашними, судебными драмами. Среди единообразной, безразличной толпы, которую ему такъ пріятно было видѣть подъ собою, адвокаты выступали впередъ слишкомъ ярко, какъ позволительно было выступать только генераламъ или префектамъ. Мы уже говорили, что общественное мнѣніе во время первой имперіи гораздо менѣе принимало участія въ адвокатахъ нежели въ послѣдствіи; но и слабая доля участія была слишкомъ значительна въ глазахъ Наполеона.
Итакъ, съ одной стороны, прямое противодѣйствіе правительственнымъ органамъ, съ другой -- косвенное уклоненіе отъ правительственной системы, вотъ главныя причины нерасположенія Наполеона I къ адвокатамъ. Любопытно было бы знать, измѣнилось ли это чувство, когда до острова Св. Елены дошелъ слухъ о блистательной защитѣ Нея и Камбронна? Краснорѣчіе Беррье и Дюпена, направленное въ пользу приверженцевъ павшей имперіи, и препятствія, съ которыми оно должно было бороться, убѣдили ли Наполеона I въ необходимости свободныхъ судебныхъ преній? Можетъ-быть; но во всякомъ случаѣ они не убѣдили въ томъ Наполеона III.
Реставрація, при всѣхъ своихъ недостаткахъ, не заслуживаетъ того упрека, который такъ тяжело падаетъ на правленіе Наполеона I. Она старалась ограничить свободныя учрежденія, данныя ею странѣ, старалась стѣснить примѣненіе нѣкоторыхъ идей 1789 г.; но не подкапывалась, во мракѣ и тайнѣ, подъ самыя основанія народной жизни. Если Карлъ X и покровительствовалъ іезуитамъ, то болѣе по религіозному убѣжденію нежели изъ политическихъ видовъ. Наука и литература развились въ давно-неслыханныхъ размѣрахъ; трибуна и журналистика пользовались довольно значительною свободой; вездѣ замѣтно было движеніе впередъ. Адвокатура также вздохнула свободнѣе и выставила цѣлый рядъ знаменитостей. Во время іюльской монархіи, при большемъ развитіи свободныхъ учрежденій, опять появляются признаки подземной борьбы противъ самаго источника ихъ; но борьба эта, предпринятая во имя преобладанія матеріяльныхъ интересовъ, ограничилась тѣсною сферой легальной страны {Та часть общества, которая пользовалась политическими правами.} и не предупредила, а ускорила Февральскую революцію. Республика быстро уступила мѣсто имперіи; 18 брюмера повторилось 2 декабря 1851 года; но при всемъ видимомъ сходствѣ этихъ переворотовъ, положеніе дѣлъ въ 1851 или 1852 г. существенно отличалось отъ положенія дѣлъ въ концѣ 1799 года. Сходства было достаточно на то, чтобы побудить Наполеона III продолжать во многихъ отношеніяхъ политику Наполеона I; но различіе заключалось въ препятствіяхъ, съ которыми должна была бороться эта возобновленная политика, въ условіяхъ, среди которыхъ она должна была дѣйствовать, въ средствахъ, которыя должна была употреблять.
Послѣднее десятилѣтіе прошедшаго вѣка было временемъ политическихъ опытовъ, болѣе чѣмъ когда-нибудь многочисленныхъ и разнообразныхъ. Отвлеченныя теоріи быстро переходили въ Факты и столь же быстро замѣнялись одна другою. Всѣ партіи, по очереди, достигали верховной власти, и всѣ пользовались ею для осуществленія своихъ любимыхъ плановъ. Планы эти по большей части оставались безъ успѣха; одни уступали силѣ, другіе падали подъ бременемъ внутреннихъ недостатковъ. Послѣдствіемъ этого была всеобщая усталость, недовѣріе народа къ партіямъ, даже болѣе: недовѣріе партій къ самимъ себѣ. Вотъ почему консульство такъ легко и такъ охотно было принято всѣми; вотъ почему переворотъ 18 брюмера ни въ комъ почти не возбудилъ ни сопротивленія, ни протеста. Совершенно иначе сложились событія 184-8 и послѣдующихъ годовъ. Изъ числа партій, возставшихъ общими силами противъ іюльскаго престола, нѣкоторыя вовсе не достигли власти, другія преждевременно и безплодно истощили свои силы въ междуусобныхъ распряхъ, третьи были задавлены въ то самое время, когда всего болѣе разчитывали на успѣхъ. Эпоха революціонная въ полномъ смыслѣ слова, то-есть эпоха переворотовъ, нововведеній продолжалась не болѣе четырехъ мѣсяцевъ и окончилась въ іюнѣ, можетъ-быть даже въ маѣ 1848 года. Противоположныя мнѣнія успѣли только заявить себя, но не высказались вполнѣ, не пришли къ окончательнымъ результатамъ, и главное въ большей части случаевъ остались безъ всякаго примѣненія къ дѣлу. Народной волѣ, даже народной мысли, весьма скоро было сказано: ты не пойдешь далѣе. Грубая сила, конечно, играла важную роль и въ первой Французской революціи; но тамъ она переходила съ одной стороны на другую, а въ 1848 году очень рано осталась безраздѣльно въ рукахъ консервативной партіи. Понятно, что переворотъ 2 декабря не могъ быть равнодушно принятъ партіями, почти ничего не имѣвшими въ прошедшемъ и всего ожидавшими отъ будущаго. 1799 годъ былъ годомъ всеобщей апатіи, 1851 -- годомъ всеобщаго броженія умовъ, взволнованныхъ предстоявшими выборами 1852 года. Въ 1799 году Лудовикъ XVIII былъ забытъ всѣми, даже своими приверженцами; республиканскія идеи лишены были всякой жизненной силы. Въ 1851 году на сторонѣ герцога бордосскаго и графа парижскаго были многочисленныя партіи, сильныя въ особенности тѣмъ, что для нихъ лицо претендента выражало собою идею; не менѣе могущественна и числомъ, и духомъ была, при всей своей разрозненности, республиканская партія. Съ другой стороны, Наполеонъ I принялъ консульскую власть въ полномъ блескѣ своей воинской славы, обожаемый Франціей и предметъ удивленія для всей Европы; Наполеонъ III, кромѣ своего имени, ничѣмъ особенно не привлекалъ къ себѣ народа. Наполеонъ I былъ деспотъ не столько по разчету, сколько по страсти, по увлеченію; безграничная власть была необходима для осуществленія его безумныхъ, но гигантскихъ плановъ. Для Наполеона III, хладнокровнаго и безстрастнаго, абсолютная власть -- цѣль, а не средство, и если Наполеонъ I, упоенный успѣхомъ, чистосердечно вѣрилъ въ свое призваніе, то Наполеонъ III едва ли считаетъ себя избранникомъ Провидѣнія, едва ли ошибается насчетъ истиннаго значенія плебисцитовъ 1851 и 1852 годовъ. Итакъ препятствія, которыхъ не имѣлъ передъ собою Наполеонъ I; отсутствіе того обаянія, которое составляло главную силу первой имперіи; болѣе сознательное, болѣе холодное стремленіе къ власти: вотъ, по нашему мнѣнію, отличительныя черты второй имперіи. Не трудно предугадать послѣдствія ихъ. Наполеонъ III возобновилъ борьбу съ живыми силами народа, но возобновилъ ее въ-большихъ размѣрахъ, съ большею обдуманностію, со всѣмъ тѣмъ превосходствомъ, которое дается опытомъ и временемъ. Главное орудіе Наполеона I, какъ мы уже сказали, была война. Наполеонъ III также не пренебрегаетъ этимъ средствомъ, и извлекаетъ изъ него тѣмъ болѣе пользы, чѣмъ сильнѣе политика Лудовика-Филиппа раздражила національную гордость, оскорбила народное чувство. Правда, война съ Россіей ни мало не согласовалась съ истинными интересами Франціи; война съ Австріей заключала въ себѣ вопіющее противорѣчіе; войны съ Китаемъ и Кохинхиной едва ли даже понятны для народа: но онѣ открывали войску путь къ отличію и наградамъ, доставляли націи дорого купленную славу побѣдъ, удовлетворяли неизлѣчимое тщеславіе Французовъ. Что же послѣ то(^" значитъ страшная потеря людей, страшное увеличеніе долга, и, что можетъ быть еще важнѣе, чрезмѣрное усиленіе войска, преобладаніе военнаго духа, извращеніе народныхъ чувствъ и понятій? Въ дѣлѣ воспитанія Наполеонъ III также является усовершенствованнымъ послѣдователемъ Наполеона I. Здѣсь ему много и ревностно помогаетъ католическая церковь, съ ея извѣстными монашескими орденами. Покоренная Наполеономъ I, но въ сущности враждебная ему, она всею душой предалась Наполеону III, и разрывъ, недавно происшедшій между ними по одному вопросу, едва ли повредилъ дружному стремленію ихъ къ другимъ цѣлямъ. Но кромѣ этихъ двухъ средствъ, заимствованныхъ у Наполеона I, Наполеонъ III пользуется еще третьимъ, можетъ-быть самымъ могущественнымъ, и почти неизвѣстнымъ во времена первой имперіи. Это всеобщее поклоненіе богатству, служеніе матеріяльнымъ интересамъ, со всѣми его прямыми и косвенными послѣдствіями. Оно возникло прежде Наполеона III; но при немъ дошло оно до крайнихъ предѣловъ, и онъ удивительно умѣлъ согласовать его съ своими собственными видами. Предметъ этотъ слишкомъ извѣстенъ; мы не будемъ распространяться о немъ, и укажемъ только на превосходныя страницы, посвященныя ему Токвилемъ въ предисловіи къ l'Ancien Régime et la Révolution. Господство бюрократіи, безвредно переносящей громкіе возгласы высоко поставленныхъ лицъ противъ централизаціи, покорность магистратуры, гибкость кассаціоннаго суда съ его болѣе нежели гибкимъ генеральнымъ прокуроромъ Дюпеномъ, раболѣпство генеральныхъ совѣтовъ, безгласность муниципалистовъ, стѣсненіе журналистики,-- вотъ черты, довершающія картину.
Такое положеніе дѣлъ, продолжающееся около десяти лѣтъ, не могло остаться безъ послѣдствій. Если во Франціи и чувствуется еще по временамъ движеніе политической жизни, то представители этого движенія почти всѣ принадлежатъ временамъ прошедшимъ. Партіи, если можно такъ выразиться, кристализировались, остались въ томъ же положеніи, въ какомъ ихъ застигла имперія; онѣ не пополняются новыми, свѣжими людьми, которые могли бы составлять надежду будущихъ поколѣній. Не говоримъ о легитимистской партіи: она приближалась къ своему паденію еще во времена іюльской монархіи. Беррье и Монталамберъ не имѣютъ преемниковъ; Ларошжакленъ засѣдаетъ въ императорскомъ сенатѣ. Партія орлеанистовъ по прежнему воплощена въ Гизо, Тьерѣ, Вильменѣ, Кузенѣ, редакціи Journal des Dйbats; но и изъ этихъ дѣятелей многіе пережили свое дарованіе и сдѣлались неспособными къ плодотворной борьбѣ; другіе готовы подать руку существующему порядку вещей. Смерть похитила Токвиля: Вильменъ и Гизо защищаютъ свѣтскую власть папы. Прево-Парадоль, Тенъ, Джонъ Лемуанъ и нѣсколько другихъ молодыхъ, даровитыхъ писателей, едва ли въ состояніи замѣнить своихъ славныхъ предшественниковъ. Республиканскую партію внѣ Франціи представляютъ Л. Бланъ, Ледрю-Ролленъ, В. Гюго; внутри Франціи -- Ж. Фавръ, помощникъ Ледрю--Роллена въ 184.8 г., Э. Оливье, одинъ изъ коммиссаровъ временнаго правительства, Карно, Гудшо, Мари, Кремье ГарньеНажесъ, также дѣятели Февральской революціи. Молодое поколѣніе устремляется въ военную службу, на биржу, въ спекуляціи, и если не становится въ ряды администраціи, то остается чуждымъ всякому политическому мнѣнію. Литература, по выраженію Times впадаетъ въ то безплодіе, которое составляло позоръ первой имперіи. Въ самой адвокатурѣ, всѣ почти громкія имена принадлежатъ прошедшему. Тѣмъ не менѣе, сословіе адвокатовъ не пользуется и не можетъ пользоваться расположеніемъ правительства. Въ свободномъ устройствѣ адвокатуры, Наполеонъ III, какъ и Наполеонъ I, видитъ и положительное, и отрицательное противодѣйствіе своей системѣ, своимъ цѣлямъ. Къ тому же, въ рядахъ адвокатовъ, нашли себѣ убѣжище многіе изъ парламентскихъ бойцовъ прежняго времени. На скамьѣ адвокатовъ часто сидятъ бывшіе министры іюльской монархіи или республики, бывшіе президенты законодательныхъ собраній, бывшіе члены временнаго правительства. Подъ вліяніемъ тѣхъ воспоминаній, о которыхъ говоритъ Беррье, они иногда мѣняютъ роль адвоката на роль политическаго оратора, и рѣчи Жюля Фавра по дѣлу Орсини, Беррье и Дюфора по дѣлу Монталамбера, Беррье по дѣлу Дюпанлу, не кстати переносятъ правительство и общество въ другую, минувшую эпоху. Эти же дѣятели другаго времени поддерживаютъ въ молодыхъ адвокатахъ духъ благородной независимости, сознаніе собственнаго достоинства; они научаютъ ихъ дорожить правами адвокатуры и подражать великимъ примѣрамъ, которыми такъ богата ея исторія. Усилія Ж. Фавра и его достойныхъ сотрудниковъ находятъ для себя благопріятную почву въ самомъ призваніи адвокатуры, въ самыхъ существенныхъ чертахъ ея организаціи: въ корпоративномъ элементѣ, въ преобладаніи нравственнаго интереса надъ матеріальнымъ, въ критическихъ пріемахъ, пріучающихъ къ самостоятельности мышленія. Конечно, общее направленіе воспитанія оказываетъ свое вліяніе и на будущихъ адвокатовъ; принципы общества, въ которое они вступаютъ, иногда одерживаютъ верхъ надъ преданіями адвокатуры. Правительство соблазняетъ однихъ мѣстами прокуроровъ или судей, устрашаетъ другихъ всегда висящею надъ ними угрозою преслѣдованія, запрещенія; наконецъ, встрѣчаетъ во многихъ ту инерцію, ту апатію, которая составляетъ характеристическую черту современной Франціи. Но при всемъ томъ, усилія правительства искоренить прежній духъ и уничтожить прежнюю независимость адвокатуры еще не увѣнчались успѣхомъ; доказательство этому -- тѣ самыя событія, которыя подали поводъ къ письму Беррье.
Итакъ, наполеоновской династіи принадлежитъ изобрѣтеніе или по крайней мѣрѣ усовершенствованіе новой политической системы, которую мы назвали бы системою предупрежденія, еслибы только это названіе вполнѣ выражало нашу мысль. Предупрежденіе существовало и прежде, но подъ другою формою -- подъ формою устрашенія. Не отказываясь вполнѣ отъ этой формы, оно появляется теперь въ новомъ видѣ, и старается предупредить не только самое зло, но и мысль о немъ. Въ этой системѣ, политическія учрежденія, конечно, играютъ важную роль, но не всегда имѣютъ преобладающее значеніе. Самыя либеральныя учрежденія могутъ быть парализированы въ примѣненіи ихъ къ дѣлу, и наоборотъ движеніе и жизнь могутъ существовать среди стѣснительныхъ формъ и суровыхъ законовъ. Г. де-Персиньи указываетъ въ одномъ изъ своихъ циркуляровъ, какъ строги, даже жестоки англійскіе законы о книгопечатаніи; но эти законы не препятствуютъ безграничной свободѣ журналистики. Наоборотъ, существуетъ ли свобода слова и книгопечатанія въ южныхъ штатахъ Сѣверной Америки? Измѣненіе учрежденій не всегда предполагаетъ, не всегда влечетъ за собою измѣненіе правительственной системы. Правительство Наполеона III девять лѣтъ шло по одному пути, къ одной ясно-сознанной цѣли. Декреты 24/12 ноября не указываютъ съ полною ясностью ни другаго пути, ни другой цѣли. Они даютъ законодательнымъ собраніямъ право обсуждать политику правительства; но даютъ ли они имъ къ тому возможность? Не говоримъ уже о теперешнемъ законодательномъ корпусѣ и о томъ, на сколько можно ожидать отъ него свободы и самостоятельности въ отношеніи къ правительству. Положимъ, что онъ будетъ распущенъ и произойдутъ новые выборы: какой результатъ дадутъ они при всеобщей апатіи народа, при отсутствіи свѣжихъ дѣятелей, при стѣсненіи политическихъ партій, при фальшивомъ положеніи журналистики? Обсужденіе адреса само по себѣ не даетъ еще законодательному корпусу той живой силы, которая одна можетъ имѣть вліяніе на общую политику правительства. Громадная власть послѣдняго позволяетъ ему и послѣ декретовъ 24/13 ноября продолжать ту подземную борьбу, о которой мы такъ много говорили. Весь вопросъ въ томъ, захочетъ ли оно продолжать ее? Разрѣшеніе этого вопроса въ будущемъ; но если судить по прошедшему, по тѣмъ удобствамъ, которыя представляетъ для правительства эта борьба, по тѣмъ выгодамъ, которыя оно изъ нея извлекало, то исходъ дѣла становится довольно ясенъ. Убѣдить насъ въ противномъ могли бы только сильныя, несомнѣнныя доказательства, изъ которыхъ первымъ, хотя и весьма недостаточнымъ, было бы распущеніе законодательнаго корпуса. Вотъ почему мы думаемъ, что стѣсненіе адвокатуры въ пользу прокуроровъ будетъ продолжаться по прежнему, что письмо Беррье и статья Times сохранили всю свою силу, всю свою современность, и что мы въ правѣ говорить о нихъ и теперь, какъ говорили бы прежде изданія декретовъ 24/13 ноября.