Беррье и Times, какъ мы уже сказали, согласны между собою въ оцѣнкѣ современнаго состоянія Французской адвокатуры: но изъ общей посылки они извлекаютъ различныя заключенія. Беррье не теряетъ надежды на будущее; онъ думаетъ, что независимость адвокатуры можетъ устоять противъ враждебныхъ попытокъ; онъ увѣренъ, что съ помощью ея рано или поздно восторжествуетъ дѣло разума и справедливости. Вотъ почему онъ оканчиваетъ свое письмо воззваніемъ къ молодому поколѣнію адвокатовъ. Имъ завѣщаетъ онъ святыню преданій и правъ адвокатуры, въ томъ убѣжденій, что они сумѣютъ сохранить этотъ драгоцѣнный залогъ. Онъ вѣритъ, что ни сила, ни обманъ не преодолѣютъ безкорыстную твердость адвокатуры, и что девизомъ ея всегда останется: potius mori quam foedari. Тою же мужественною увѣренностью въ собственныхъ силахъ дышитъ и рѣчь Жюля Фавра, произнесенная имъ при вступленіи въ должность bвtonnier, 3 декабря прошедшаго года. И увѣренность эта основана, конечно, не на декретахъ 24 ноября, о которыхъ въ рѣчи не упомянуто ни однимъ словомъ. Совершенно иначе смотритъ на дѣло Times. Онъ утверждаетъ, что при тѣхъ неблагопріятныхъ условіяхъ, которыя указаны въ письмѣ Беррье, существованіе независимой адвокатуры скоро сдѣлается невозможнымъ, что адвокатура не можетъ устоять одна среди колѣнопреклоненнаго общества, и что если свобода не одержитъ верхъ надъ деспотизмомъ, то деспотизмъ "непремѣнно уничтожитъ послѣдніе слѣды, послѣдніе остатки свободы. На чьей же сторонѣ истина? На сторонѣ ли непосредственныхъ участниковъ дѣла, горячо заинтересованныхъ въ его исходѣ, и потому самому склонныхъ къ самообольщенію? Или на сторонѣ хладнокровнаго, безпристрастнаго наблюдателя, сочувствующаго, конечно, одному изъ борющихся началъ, но стоящаго внѣ самаго разгара борьбы? Можетъ-быть, Беррье и Ж. Фавръ слишкомъ близоруко судятъ о будущемъ на основаніи прошедшаго, о молодомъ поколѣніи по своимъ современникамъ, по самимъ себѣ? Или можетъ-быть Times слишкомъ мало вѣритъ въ нравственную энергію своихъ континентальныхъ сосѣдей? Въ защиту мнѣнія Беррье можно было бы сослаться на всю исторію Франціи, указать на оппозиціонный духъ Гугенотовъ и лиги, созрѣвающій среди деспотизма Франциска I и Генриха II, на Фронду, отдѣленную не многими годами отъ самовластія кардинала Ришелье, на реакцію регентства противъ послѣднихъ лѣтъ царствованія Лудовика XIV, на Философское движеніе XVIII вѣка, совершающееся въ виду абсолютной власти Лудовика XV. Но ни Валуа, ни Бурбоны не знали той политической системы, которою руководствуется Наполеонъ III. Въ дѣятельность Французскаго правительства, въ жизнь Французскаго народа введенъ новый элементъ, нарушающій аналогію между прошедшимъ и настоящимъ. Вліяніе этого элемента огромно; успѣхи, сдѣланные имъ, очевидны. Возможна ли при немъ прежняя живучесть преслѣдуемыхъ началъ, прежній контрастъ между цѣлью правительственной системы и результатами ея?
Мы уже говорили о политическомъ индифферентизмѣ, составляющемъ отличительную черту современной Франціи. Одинъ изъ источниковъ этого явленія, конечно, правительственная система Наполеона III; но нельзя не сознаться, что оно предшествовало ей и даже содѣйствовало ея успѣху. Усилія Наполеона направлены къ подавленію политической жизни въ народѣ; но при широкомъ ея развитіи, при горячемъ ея стремленіи впередъ, эти усилія были бы не мыслимы. Они предполагаютъ въ народѣ извѣстную степень инерціи и апатіи, безъ которой они прекратились бы въ самомъ началѣ. Декабрьское правительство застало во Франціи нѣсколько могущественныхъ партій; но большинство народа было одинаково, чуждо всѣмъ этимъ партіямъ, одинаково равнодушно къ ихъ идеямъ и стремленіямъ. При этой благопріятной обстановкѣ, политика предупрежденія можетъ идти къ своей цѣли безъ поспѣшности, медленнымъ, но тѣмъ болѣе вѣрнымъ шагомъ. Съ измѣненіемъ обстановки измѣнилась бы, по необходимости, и самая политика. Обходить препятствія, нейтрализировать ихъ, устранять ихъ мало по-малу легче, нежели сталкиваться съ ними открыто, при дневномъ свѣтѣ. Крутыя мѣры всегда опаснѣе мягкихъ, то-есть опаснѣе для того, кто принимаетъ ихъ. Твердая оборона вызвала бы, можетъ-быть, насильственное нападеніе, которое, какъ ударъ грома, очистило бы сгустившійся воздухъ. Такой обороны не встрѣчала еще политика предупрежденія: куда ни направлялись ея усилія, они нигдѣ не встрѣчали единодушнаго, дѣятельнаго отпора. Судьи не протестовали противъ униженія магистратуры, газеты робко, и только по временамъ, возвышали голосъ противъ декрета 1852 г., университетъ не возставалъ открыто противъ вліянія духовенства въ дѣлѣ народнаго воспитанія. Но къ чему, мо гутъ возразить намъ, повело бы безсильное сопротивленіе, какую пользу принесъ бы безплодный протестъ? По нашему мнѣнію, весьма большую. Какъ ни могущественно Французское правительство, оно боится общественнаго мнѣнія, если не въ самой Франціи, то по крайней мѣрѣ въ Европѣ. Общественное мнѣніе можетъ быть не внимательно, слишкомъ не внимательно къ мелкимъ притѣсненіямъ, къ скрытымъ злоупотребленіямъ власти; оно можетъ быть равнодушно, даже снисходительно къ тиранніи, если она прикрывается законными Формами и идетъ окольными путями; но оно не осталось бы безгласнымъ передъ открытымъ проявленіемъ грубой силы и произвола. Настоящій правитель Франціи болѣе чѣмъ кто-либо другой дорожитъ такъ называемыми apparences. Онъ знаетъ, что времена Лудовика XV прошли безвозвратно, и что императорская власть до тѣхъ только поръ сильнѣе королевской, пока осторожнѣе ея. Еслибы кассаціонный судъ воспротивился его волѣ, онъ не рѣшился бы выслать его изъ Парижа; еслибы журналистика вышла изъ повиновенія, онъ не отважился бы разомъ запретить всѣ неправительственныя газеты; еслибъ университетъ возсталъ противъ іезуитовъ, онъ не рѣшился бы поставить послѣднихъ на мѣсто перваго. Положимъ однако, что онъ не отступилъ бы и передъ такими крайними мѣрами; тогда всеобщее негодованіе принудило бы его или къ уступкамъ, или къ такимъ насильственнымъ дѣйствіямъ, послѣ которыхъ неизбѣжна реакція. Повторяемъ, твердое, единодушное сопротивленіе не могло бы не измѣнить, такъ или иначе, политику Французскаго правительства. Во Франціи вообще мало задатковъ для такого сопротивленія: но нельзя сказать того же самаго о Французской адвокатурѣ. Не имѣя средствъ къ наступленію, она соединяетъ въ себѣ всѣ условія для успѣшной обороны. Доказывать эту мысль, значило бы повторять все сказанное нами выше. Какъ всякая корпорація, адвокатура доставляетъ своимъ членамъ нравственную поддержку, соединяетъ ихъ общими интересами, общими цѣлями, одушевляетъ ихъ однимъ общимъ духомъ. Съ другой стороны, она доступна для всякаго, свободна отъ исключительности и замкнутости, этихъ обыкновенныхъ недостатковъ корпоративнаго устройства. Times сомнѣвается въ будущности адвокатуры, говоря, что честный человѣкъ не захочетъ брать на себя званіе, представляющее выборъ только между мученичествомъ или раболѣпствомъ. Мы думаемъ, что адвокатура никогда не перестанетъ привлекать къ себѣ честныхъ людей: обязанность адвоката высока и завидна, какъ бы ни было стѣснено отправленіе ея. Весь вопросъ въ томъ, выдержитъ ли честный человѣкъ, принявшій на себя должность адвоката, всѣ трудности своей профессіи, останется ли онъ вѣренъ своему призванію, устоитъ ли противъ соблазна и устрашенія? И на этотъ вопросъ мы готовы отвѣчать утвердительно. Нравственная солидарность Французскихъ адвокатовъ, преданія, которыми они такъ дорожатъ, чувство сословной чести, заставляющее ихъ такъ высоко цѣнить свою независимость, все это вмѣстѣ взятое поддерживаетъ или даже укрѣпляетъ тотъ взглядъ на вещи, съ которымъ поступаетъ въ адвокаты всякій честный человѣкъ. Пока во главѣ адвокатуры будутъ стоять такіе люди, какъ Ж. Фавръ, Э. Оливье, Кремье, Беррье, до тѣхъ поръ сословіе адвокатовъ останется вѣрнымъ своему прошедшему; вновь вступающіе члены по большей части будутъ подчиняться вліянію своихъ знаменитыхъ старѣйшинъ. Когда эти представители другой эпохи сойдутъ со сцены, то мѣсто ихъ, должно надѣяться, займутъ достойные преемники, образовавшіеся подъ ихъ руководствомъ и усвоившіе себѣ ихъ принципы. Не можетъ быть, чтобы притомъ постоянномъ общеніи, которое существуетъ между адвокатами, безслѣдно пропалъ примѣръ Ж. Фавра, безслѣдно прошла память о Бетмонѣ и Ліувилѣ {См. упомянутую нами рѣчь И, Фавра 3-го декабря 1860 года.}. Вотъ почему мы думаемъ, что адвокатура можетъ устоять противъ гоненій, предметомъ которыхъ она сдѣлалась въ послѣднее время. Императорскіе суды произнесли обвинительный приговоръ надъ Э. Оливье и надъ нѣкоторыми другими адвокатами; но такіе приговоры не могутъ быть умножаемы до безконечности. Еслибы всѣ парижскіе адвокаты, или по крайней мѣрѣ большая часть ихъ, одинъ за другимъ повторили одни и тѣ же слова противъ злоупотребленій публичнаго министерства, то парижскій императорскій судъ не могъ бы удалить ихъ всѣхъ на три мѣсяца отъ исправленія адвокатскихъ обязанностей. Отправленіе правосудія могло быть пріостановлено, и то не надолго, при Лудовикѣ XV; но Наполеонъ III, какъ мы уже сказали, не можетъ возвратиться къ временамъ Лудовика XV. Въ рукахъ правительства цѣлый арсеналъ стѣснительныхъ мѣръ противъ адвокатовъ; но всѣ эти мѣры такого рода, что онѣ притупляются отъ частаго употребленія. Конечно, правительство можетъ измѣнить устройство адвокатуры, однимъ ударомъ сломить ея самостоятельность, наводнить ее своими кліентами; но это значило бы вступить на тотъ путь, на которомъ, какъ мы уже говорили, неизбѣжна реакція. Вотъ почему мы думаемъ, что прощальные совѣты Беррье не останутся безъ вліянія на молодое поколѣніе адвокатовъ, что Беррье не даромъ вѣритъ въ будущность адвокатуры, и что она окажется прочнѣе всѣхъ тѣхъ преградъ, которыя уже устранило съ своего пути Французское правительство. Мы согласны, что продолжительное господство системы предупрежденія можетъ сокрушить наконецъ и эту послѣднюю преграду; но мы увѣрены, что для этого нужно много, очень много времени, и что эпоха испытанія, которую теперь переживаетъ Франція, окончится прежде нежели истощится жизненная сила Французской адвокатуры.
Мы старались доказать, что Беррье не ошибся въ своемъ взглядѣ на настоящее и будущее Французской адвокатуры. Но есть еще другая причина, по которой мы ставимъ этотъ взглядъ выше мнѣнія Times. Беррье и Ж. Фавръ побуждаютъ молодыхъ адвокатовъ къ труду, къ дѣятельности, къ борьбѣ, стараются поддержать въ нихъ увѣренность въ собственной силѣ, это необходимое условіе успѣха. Times утверждаетъ, что усилія адвокатовъ, отдѣльно взятыя, не поведутъ къ желанной цѣли, и что адвокатурѣ не устоять одной среди колѣнопреклоненнаго общества. Мы понимаемъ мысль англійскаго яіурнала; мы знаемъ, что онъ вовсе не думаетъ проповѣдывать адвокатамъ уныніе, апатію, безмолвную покорность своей судьбѣ. Тѣмъ не менѣе мысль, выраженная въ руководящей статьѣ Times, легко можетъ повести и къ унынію, и къ апатіи. "Усилія наши тщетны, могутъ сказать адвокаты; мы обречены на паденіе; мы можемъ только отсрочить, но не предупредить его. Насъ можетъ спасти одна только перемѣна общей правительственной системы; но эта перемѣна не зависитъ отъ насъ, мы не имѣемъ средствъ ея достигнуть. Оставимъ же неравную борьбу, покоримся нашей участи, сложимъ съ себя обязанности адвоката или подчинимся въ исполненіи ихъ всѣмъ требованіямъ власти." Повторяемъ, изъ мысли Times можно извлечь и совершенно противоположное заключеніе; но мы думаемъ, что къ нему пришли бы весьма немногіе. Большинство остановилось бы на успокоительныхъ софизмахъ, только что приведенныхъ нами. Образъ мыслей Беррье не даетъ мѣста подобной двойственности выводовъ; онъ требуетъ отъ адвокатовъ прежде всего непреклонной твердости въ отправленіи своихъ обязанностей, и не позволяетъ имъ оправдывать свою собственную слабость слабостью окружающаго общества. Онъ отвергаетъ эту общую ссылку однихъ на другихъ, которая уничтожаетъ личную иниціативу, личную отвѣтственность, которая заставляетъ забывать, что безъ добросовѣстной дѣятельности каждаго въ своей собственной, хотя бы и тѣсной сферѣ, не возможно плодотворное стремленіе къ общимъ цѣлямъ, къ общественномуа благу.
К. Арсеньевъ.
"Русскій Вѣстникъ", No 3 , 1861