Метисов Забайкалья следует разделить на две группы: метисов бурятской крови и метисов, образовавшихся от смешения русских с тунгусами. Есть еще смесь тех и других, но она немногочисленна, не типична и из дальнейшего описания можно уяснить себе, что она из себя представляет.
Буряты, сами далеко неоднородная племенная единица, в течение многовековых странствований впитавшие в свою речь и кровь татар, бухарцев, солон, калмыков и др., -- в восточном Забайкалье обурячивают тунгусов и русеют с русскими. В том и другом случае возникает племя, являющееся носителем единого по форме и духу молочно-мясного скотоводческого хозяйства, в котором монгольская стихия дает о себе знать подробной номенклатурой возрастов, пород, мастей, болезней, привычек и нравов домашнего скота, узнается в мелочах инвентаря, в приемах ухода за скотом, и в связанных с ним увеселениях, играх и празднествах.
Метисы бурятской крови живут, главным образом в бассейнах pp. Ингоды, Онона и Аргуни. Это земледельцы и скотоводы. Кроме рогатого скота, они разводят много овец. Именно они и являются поставщиками известных лошадей забайкальской породы. За последние годы наблюдается упадок в их хозяйстве, сокращение стад и посевной площади. Многие бросают земли и уходят на золотоносные прииски, железную дорогу и ищут заработков в городах. Иные пытаются бороться с обнищанием путем рационализации своего хозяйства. Надо думать, что школа, агроном и кооперация выведут этих людей на хорошую дорогу жизни.
Метисы северной половины Забайкальской губернии несколько иного склада. Их разбросанные поселки находятся в бассейне Верхней Ангары, Баргузина, в верховьях Витима, по левым притокам Ингоды (начиная от Читы) и Шилки.
Эти полутуземцы занимаются земледелием, скотоводством, охотой, рыболовством и сплавом леса. Тунгусо-метисы живут почти всегда большими семьями, не разделяясь. Если есть в семьи три брата, один занят преимущественно земледелием, второй -- охотой, третий -- пчеловодством или лесным делом и т. д. Однако, такое разделение труда не исключает возможности ухода в тайгу всех членов семьи, если это не приносит ущерба хозяйству.
Имеется достаточно оснований говорить не только о метисации крови, по и о метисации хозяйства, языка, быта. Туземное влияние наложило неизгладимую печать почти на всю область великорусской старожильческой культуры в Сибири. Параллель этому можно видеть в хозяйственном быте буров Южной Африки.
Русскому ничего не надо было придумывать, когда он, покинув озера родных раздолий, попал в суровую страну.
До появления "рыжеволосых" здесь жили тунгусы, которые имели позади не менее высокую культуру, чем пришельцы. Великоросс научил тунгусов есть хлеб и пить водку, но вместе с тем и сам отунгусился. В новой обстановке, при данном уровне развития средств производства, заимствованные у тунгусов предметы хозяйства и быта оказались наиболее совершенными. Великоросс это очень хорошо понял и послушно напялил на себя оленью доху, тунгусские сапоги из "звериных лап" и рукавицы с поперечным разрезом у основания большого пальца; он переделал свои дровни на манер тунгуссой нарты, увеличив длину копыльев, чтобы не задевать за пни и корни таежных троп; и со всеми мелочами позаимствовал у тунгуса обиход его охотничьего ремесла. Даже в область бытовой эстетики вторглось тунгусское влияние: каждая уважающая себя крестьянка расстилает в горнице тунгусские коврики-камуланы, собранные из оленьих и сохатиных голов.
Мало того, великоросс перенял от тунгусов целую серию географических терминов. В условиях русской равнины, даже в северных лесах метрополии, конечно, не могли возникнуть названия, удобные для того, чтобы ориентироваться в обстановке ландшафта высокогорной Сибири.
Заимствуя вещь, человек почти всегда заимствует и слово. "Чужое слово в народном лексиконе", говорит проф. Ф. А. Браун, "есть как бы расписка в получении культурной ценности от друга соседа".