Крылов пробовал было ему возражать, но он не соглашался с ним и в подтверждение своих слов приводил целый ряд доказательств: три ружья дали осечки, раненый стрелою зверь скоро оправился, лесная чаща старалась скрыть его, создавая нам всяческие препятствия, а когда мы почти совсем уже догнали его, вдруг неожиданно разразилась буря, ветер замёл его следы и принудил нас вернуться обратно.
Удэхеец был глубоко убеждён, что если бы мы продолжали преследование запретного зверя, несомненно, случилось бы несчастье, мы заблудились бы в тайге и погибли бы от голода и вьюги. Слушая его слова, я стал дремать.
Сильные порывы ветра потрясали юрту до основания. Вьюга злобно завывала в лесу, точно стая бешеных животных, которые с рёвом неслись куда-то в пространство. По соседству с юртой качалось и скрипело какое-то дерево. На крыше кусок коры дребезжал разными тонами, в зависимости от того, усиливался или ослабевал ветер. Убаюкиваемый этими звуками, иззябший и утомлённый долгой ходьбой на лыжах, я крепко уснул.
Ночью меня разбудили какие-то звуки. Открыв глаза, я увидел, что огонь в юрте был притушен: в очаге только тлелись уголья. Прямо против меня на берестяном коврике сидел Маха. В руках у него был шаманский бубен и колотушка. Он пел что-то заунывное и прижимал лицо своё к бубну, отчего звук его голоса, отражаясь от туго натянутой кожи, то усиливался, то ослабевал до шопота. Маха пел и в то же время бил тихонько колотушкой в свой бубен. Перед удэхейцем на верёвочке висел тот самый деревянный идол с глазами из синих бус, перед которым вчера женщина жгла листья багульника. Постепенно пение Маха перешло в речитатив. Он поднялся со своего места, взял топор, два маленьких деревянных колышка и железный котёл, в который положил четыре уголька, и вышел из юрты. Я поднялся и пошёл за ним следом.
Снаружи бог знает что творилось. Была абсолютная тьма. Ветер чуть было не опрокинул меня с ног, словно кто нарочно бросал горстями снег в лицо. Лес гудел, и в ропоте его слышались недовольство, жалобы и угроза. Через минуту я освоился с мраком и кое-как огляделся.
Удэхеец вбил два колышка в снег перед входом в своё жилище, затем обошёл юрту и у каждого угла, повёртываясь лицом к лесу, кричал "э-е" и бросал один уголёк. Потом он возвратился в жилище, убрал идола с синими глазами, заткнул за корьё свой бубен и подбросил дров в огонь. Затем Маха сел на прежнее место, руками обтёр своё лицо и стал закуривать трубку. Я понял, что камланье кончено, и начал греть чай.
Минут пять мы просидели молча, потом я начал говорить о пурге, перешёл к тигру и осторожно коснулся деревянного идола, повешенного на верёвочке. Я спросил его, что означает камланье колышками и угольками.
-- О, это изображение духов, -- сказал удэхеец.
Затем он сказал мне, что трижды чувствует себя виновным перед тигром: во-первых, потому, что он сообщил мне о похищенной у него собаке, во-вторых, потому, что дал мне своё ружьё и лучок, и, в-третьих, потому, что вместе со мной ходил преследовать раненого зверя. Он просил Касалянку оградить его дом от тигра, для чего наговорёнными колышками закрыл доступ в юрту и окружил жилище священным огнём со всех четырёх сторон. Теперь он может по-прежнему ходить без опасения на охоту.
Выкурив трубку, Маха стал укладываться, я тоже последовал его примеру, но долго не мог уснуть.