Надо отдать ему справедливость, что маяк он содержал в образцовом порядке: всюду была видна рука заботливого хозяина и чистота такая, какую можно встретить только на военном судне. Полы были вылощены и блестели, как полированные, стены, выкрашенные масляной краской, спорили в чистоте с печами, которые не только красились, но ещё и мылись еженедельно. Все металлические части были вычищены, стёкла протёрты мелом. Приятно было видеть весь этот порядок, и я не мог отказать себе в удовольствии пробыть на маяке трое суток. Перед сумерками мы с Майдановым сели за стол, в это время в помещение вошёл матрос и доложил, что с моря идёт густой туман.
-- Заведи граммофон, -- сказал ему смотритель маяка.
-- Есть! -- ответил матрос и удалился.
Через десять минут страшный рёв всколыхнул пропитанный морскими испарениями тяжёлый воздух. Звук был настолько силён, что от него зазвенели стёкла в окнах. От неожиданности я даже вскочил с места.
-- Что это такое? -- спросил я своего собеседника.
-- Граммофон! -- ответил он мне.
-- Какой граммофон? -- вновь спросил я его в недоумении.
-- А сирена, -- сказал он простодушно.
Через две минуты звук повторился ещё и ещё, и так весь вечер, всю ночь и весь следующий день до вечера. Скоро ухо моё привыкло. Я перестал замечать ритмический рёв сирены. Она не мешала мне не только работать, но даже и спать.
На другое утро Майданов разбудил меня и объявил, что погода туманная и дождливая. Это подтверждала и сирена, которая гудела, не переставая, посылая мощные звуковые волны в туманную даль.