Через полчаса мы поплыли дальше. Между тем погода опять испортилась: юго-восточный ветер принёс туман, и море снова взволновалось. К счастью, до Императорской Гавани было недалеко. Обогнув мыс Туманный, лодки вошли в открытую бухту Безымянную. Слева был большой остров Меньшикова, недавно соединившийся узкою песчаной косой с материком. Орочи перетащили лодки через косу и сразу попали в бухту Уая (Северную), составляющую часть Императорской Гавани. Последняя длиной 11 и шириной до 3 километров и отделена от моря высоким горным хребтом Доко, слагающимся из массивно-кристаллических пород. Императорская Гавань расположена в направлении от юго-запада в северо-востоку и в свою очередь имеет несколько заливов и бухт с туземными названиями, которые впоследствии были вытеснены русскими. Если идти от входа в гавань по восточному берегу и, обогнув в конце, продолжать путь по западному к полуострову Меньшикова, то эти бухточки располагаются в следующем порядке: первая -- Цаапкай (Маячная). Здесь выгружаются грузы, предназначаемые для маяка. Следующая бухточка Даянь-кая (Японская). В глубине её приютилось несколько домиков русских рыбопромышленников. Далее две бухточки рядом: Чабакая и Окача. Тут были постройки Австралийской лесопромышленной компании. Как раз напротив них находится мелководная бухта Хади, в которую впадает река того же имени. По соседству с ней и севернее -- бухта Баудя (Косторева) и далее к северо-востоку -- Аггэ (залив Константиновский), о котором речь будет ниже, и наконец Уая, в которую мы попали через переволок из бухты Безымянной. Против Маячной бухты есть небольшой островок Сеогобяцани, ныне называемый Коврижкой.
В сумерки мы дошли до концессии и встали биваком на самом берегу моря около обильного водою источника. Наш истомлённый вид и наши изношенные костюмы привлекли общее внимание. Вести о маршруте экспедиции и тяжёлой голодовке разнеслись по всем окрестностям. Служащие концессии приходили к нам расспрашивать о том, как мы шли, и приглашали к себе на чашку чая. Это было весьма стеснительно, но ничего нельзя было поделать и приходилось отдавать дань популярности, приобретённой такой тяжёлой ценою. От новых знакомых я узнал, что в конторе концессии имеются для нас письма и деньги, а в складах хранятся ящики с одеждой, продовольствием и научным снаряжением, высланным из Владивостока. Следующий день был воскресный, но, несмотря на это, для нас открыли склады и выдали всё, в чём мы нуждались. Мы вымылись в бане, сбросили с себя лохмотья и надели новые костюмы и чистое бельё.
Через неделю прибыл пароход, на котором я отправил С.Ф. Гусева. Он тоже отдохнул, и душевное равновесие его стало восстанавливаться, чему мы все были очень рады. Впоследствии я узнал, что он выздоровел совершенно.
Первую экскурсию я совершил в залив Константиновский. Пусть читатель представит себе изломанную трещину в восемь километров длиною, заполненную водой. В самом конце его впадает небольшая речка Ma. Высокие скалистые берега, покрытые густым хвойным лесом, очень живописны и выступают то с одной стороны, то с другой, как кулисы в театре. Первый мыс на северном берегу носит название Сигнальный, за ним расположилась красивая бухточка Путаки (Постовая) глубиною в 30 метров. Здесь был потоплен фрегат "Паллада". В 1854-1855 годах, во время Севастопольской кампании, когда военные суда были уведены к Николаевску, фрегат "Паллада" вследствие своей глубокой осадки не мог пройти через бар Амура и остался в Императорской гавани.
Я велел пристать к берегу. До сумерек было ещё далеко, и потому, предоставив своим спутникам устраивать бивак, взял ружьё и пошёл осматривать местность, которая на картах носит название поста Константиновского. Здесь мечтали построить город Константиновск, и всё это рухнуло как-то сразу. Большой корабль погребён на дне бухты, над ним стоит неподвижная и чёрная, как смоль, вода, на берегу кладбище с развалившимися могилами, истлевшими изгородями и упавшими крестами, на которых кое-где сохранились надписи. От казарм и цейхгаузов следов не осталось. От батарей, спешно выстроенных тогда же, в 1855 году, сохранились валы, разрушенные временем и размытые водой. На опушке леса, на самом краю берегового обрыва, стоит покачнувшийся чугунный памятник, на котором сделана следующая надпись: "Погибшим от цынги в 1853 году транспорта Иртыш штурману Чудинову и 12 матросам с ним и Российско-американской компании 4 матросам и 2 рядовым". Над бухтой и в лесу над кладбищем царила мертвящая тишина. Погибли люди, погибли надежды, погибло всё, -- только смерть оставила свои следы. Я задумался над бренностью людского существования. Как бы в подтверждение моих слов, один крест, стоявший в наклонном положении и, видимо, подгнивший у самого основания, с глухим шумом упал на землю. Испуганный паучок, прятавшийся за дощечкой, на которой когда-то было написано имя погребённого, пробежал по дереву и проворно скрылся в траве. У основания креста копошились муравьи. Грустное чувство навеяли на меня развалины поста. Мне захотелось к людям. Я забросил ружьё на плечо и медленно пошёл к биваку.
День клонился к вечеру. Солнце только что скрылось за горами и посылало кверху свои золотисто-розовые лучи. На небе в самом зените серебрились мелкие барашковые облака. В спокойной воде отражались лесистые берега. Внизу у ручейка белели две палатки, и около них горел костёр. Опаловый дым тонкой струйкой поднимался кверху и незаметно таял в чистом и прохладном воздухе.
На биваке я застал своих спутников в сборе. На другой день мы рано вернулись в концессию.
Через два дня я отправился на маяк Св. Николая, где намеревался привязать свои съёмки к астрономическому пункту и произвести поправки хронометра. Путь от концессии идёт лесом вдоль восточного берега Императорской Гавани. Эта конная тропа очень грязная, и ею можно пользоваться только при дневном свете. Километров через шесть она выходит на дорогу, проложенную от Маячной бухты по всхолмлённой местности, и пересекает несколько горных ручьёв. По сторонам её на местах старых пожарищ тянутся пустыри, поросшие молодой лиственницей и белой берёзой.
Самый маяк построен в 1897 году на оконечности хребта Доко, слагающегося из гранита и имеющего несвойственную ему столбчатую отдельность. Туземцы в торчащих из земли утёсах видели окаменевших людей и боялись туда ходить. В дальнейшем при постройке маяка эти страхи рассеялись.
Смотрителем маяка был старый боцман парусного флота Майданов. Он встретил меня на крыльце и протянул руку. Я увидел перед собою полного человека лет сорока с лысиной на голове, с крупными чертами лица и слабой растительностью на верхней губе. Он был одет в чёрную флотскую тужурку с медными пуговицами, такие же чёрные штаны и высокие сапоги. Старые моряки имеют особую походку. Так и Майданов при ходьбе покачивал корпусом и как-то странно держал руки, точно хотел схватиться за что-нибудь. Он постоянно улыбался, и серьёзная мина совсем не шла к его лицу. Это был весьма добродушный человек и исправный служака.