-- Ну, так что же, -- сказал я ему. -- Пусть себе идёт мимо.
-- Нет, нельзя, -- ответил Майданов. -- Если раздеваться, то какая же это служба будет. У нас бывало на корвете только ляжешь и закроешь глаза, как кричат: "Боцмана наверх". Где тут раздеваться и одеваться!
Я понял, ему непременно хотелось придать своей службе серьёзное значение. Он считал себя часовым на посту. В этом был весь смысл его жизни. Это сознание важности дела наполняло его всего, одухотворяло его и делало жизнь прекрасной. Разве можно разбивать иллюзии в таких случаях?
На другой день я встал чуть свет. Майданов лежал на кровати одетый и мирно спал. Потом я узнал, что ночью он дважды подымался к фонарю, ходил к сирене, был на берегу и долго смотрел в море. Под утро он заснул. В это время в "каюту" вошёл матрос. Я хотел было сказать ему, чтобы он не будил смотрителя, но тот предупредил меня и громко доложил:
-- На траверсе судно!
Майданов мгновенно вскочил на ноги. Он принял важный вид, надел головной убор и вышел на берег моря. Я последовал за ним.
Ветер переменился и дул уже с материка. Внизу над водой держался туман отдельными клочьями. Было такое впечатление, будто мы находились высоко в горах, а там внизу приходят облака. За дальностью расстояния волн не было видно, и только по белой кайме у берега можно было догадаться, что море неспокойно. Майданов поднял бинокль к глазам и долго смотрел на горизонт. Затем он вернулся в свою каюту и всё с тем же важным видом в простой ученической тетради с клеенчатым переплетом, которую он важно называл "вахтенным журналом", отметил день, час и минуты, когда судно, чудь заметное на горизонте, прошло мимо его маяка.
-- Разве это надо записывать? -- спросил я его.
-- А как же! -- ответил он. -- В вахтенном журнале всё записывается: и погода, и всё, что делается на судне, и какие другие суда встречаются на пути, и какой курс они держат.
Я проникся уважением к этому старому боцману.