"Хедвинг" разбился лет пятнадцать тому назад. Это был норвежский пароход, совершавший свой первый рейс и только что прибывший в дальневосточные воды. Зафрахтованный торговой фирмой "Чурин и компания", он с разными грузами шёл из Владивостока в город Николаевск. Во время густого тумана с ветром он сбился с пути и врезался в берег около мыса Успения. Попытки снять судно с камней не привели ни к чему. С той поры оно и осталось на том месте, где потерпело аварию.
Пока мы осматривали "Хедвинг", кто-то из стрелков успел сварить обед. Это было очень кстати, так как мы проголодались и с аппетитом поели каши, а затем стали греть чай. День выпал на редкость тёплый. Нагретая солнцем земля излучала теплоту настолько сильно, что даже в непосредственной близости можно было видеть, как реял горячий воздух над камнями. Мои спутники старались укрыться куда-нибудь в тень: кто залез в кусты шиповника, кто спрятался за камни, а Вихров пристроился за пароходной трубой. Один Марунич долго не мог найти себе места. Он слонялся по берегу, садился то здесь, то там и наконец решил залезть в самую трубу. Там он лёг на бок и, держа в руке кружку, приготовился пить чай. Но в это время случилось событие, которое развеселило стрелков на весь день. От того ли, что Вихров толкнул трубу, или сам Марунич неосторожным движением качнул её, но только труба вдруг повернулась вдоль своей продольной оси и затем покатилась по намывной полосе прибоя, сначала тихо, а потом всё скорее и скорее. С грохотом она запрыгала по камням; с того и другого конца её появились клубы ржавой пыли. Когда труба достигла моря, её встретила прибойная волна и обдала брызгами и пеной.
В это мгновение из неё вылез Марунич. Взрыв оглушительного хохота встретил его появление. Надо было видеть его мокрую одежду и испуганную физиономию, вымазанную ржавчиной. По его растерянному взгляду видно было, что он сам не мог отдать себе отчёта в том, что случилось и как он очутился в воде. Марунич сердито посмотрел на пароходную трубу и толкнул её ногой, но в это время другая, более сильная волна швырнула трубу обратно на намывную полосу прибоя. Марунич испугался и отбежал в сторону. Он не знал, что физиономия его выпачкана ржавчиной, и сердито молчал. Затем он разделся, выполоскал свою одежду в пресной воде и разложил её на гальке, чтобы она просохла. Вечером мы вспоминали подробности этого приключения и подтрунивали над Маруничем.
Около мыса Успения есть небольшое озерко с топкими и болотистыми берегами. Орочи называют его Аку. Оно, отделённое от моря узкою косою, имеет не более одного километра в окружности. Две маленькие речки впадают в дальнем его углу.
В озере держится кета и кунжа; обилие морской птицы, убой морского зверя, соболевание и охота на лосей издавна привлекают сюда туземцев с реки Хади.
На Аку мы застали одну семью орочей. Они тоже недавно прибыли с Копи и жили в палатке. Когда выяснилось, что дальше нам плыть не удастся, я позвал Савушку и вместе с ним отправился к орочёнскому жилищу. Привязанные на цепь собаки встретили нас злобным лаем. Из палатки поспешно выбежал человек. Это был пожилой мужчина с окладистой бородой. Узнав Савушку, он прикрикнул на собак и, приподняв полу палатки, предложил нам войти в неё. Я нагнулся и прошёл вперёд.
Посредине палатки горел огонь. Дым не успевал выйти через отверстие в крыше, ел глаза и принудил меня лечь на землю. В котле, подвешенном на сучковатой палке, варилась рыба. Вся семья ороча Игнатия (так звали нашего нового знакомого) состояла из него самого, его сына и двух женщин, из которых одна приходилась ему женою, а другая невесткой. У последней на руках была маленькая собачонка японской породы с уродливой головой. Она выходила из себя, лаяла, хрипела и старалась схватить зубами край моей одежды. От Савушки я узнал, что мыс Успения является южной границей распространения орочей на берегу моря и что дальше на юг живут Кяка, которые сами себя называют "удэхе".
В это время пришли стрелки и стали проситься на охоту. Ороч Игнатий не советовал им идти на речку, потому что там у него поставлены самострелы на медведей, которые каждую ночь выходят к озеру лакомиться "сненкой" (мёртвой рыбой). Тогда стрелки решили заняться охотой на птицу. На озере держалось два табунка уток. Они всё время перелетали с одного места на другое. То они уносились так далеко, что, казалось, не возвратятся вовсе, то вдруг снова неожиданно появлялись откуда-нибудь сбоку и с шумом все разом опускались на воду. Это подзадоривало стрелков. Они взяли у орочей лодку и поехали на охоту, но утки не подпускали близко. Едва лодка подходила к ним на расстояние ружейного выстрела, как они снимались все разом и, отлетев в сторону, садились на воду у противоположного берега. Охотники выпускали заряды в воздух, и чем больше они горячились, тем меньше шансов имели на успех.
Всё же одна из уток была ранена. Она поднялась было и хотела лететь к морю, но тотчас должна была опуститься вновь на воду. Бросив остальную стаю, стрелки поплыли за ней; тогда утка стала нырять. Неизвестно, долго ли продолжалась бы эта погоня за подранком, если бы на выручку не пришёл Игнатий. Заметив, куда плывёт утка, он схватил острогу и через кусты побежал к протоке. Как только утка ныряла, он подвигался вперёд, как только она всплывала на поверхность воды, он припадал на одно колено, ждал и не шевелился. Раненая птица направлялась в протоку, намереваясь войти в море. Тут-то её и ждал Игнатий. Заметив врага, утка нырнула в последний раз и быстро пошла по течению. Сверху, с крутого берега, сквозь чистую, прозрачную воду хорошо было видно, как она, вытянув шею и сложив крылья вдоль тела, торопилась проскочить опасное место. Она думала, что под водой ей удастся скрыться от человека. В это мгновенье ороч поднял острогу и с силой бросил её в воду. Мелкие пузыри вспенились на поверхности протоки. Через несколько минут острога всплыла, и на острие её беспомощно билась птица. Моим спутникам пришлось довольствоваться рыбой, благо в ней не было недостатка.
Я думал, что на другой день мы рано поедем дальше. Однако Игнатий советовал обождать восхода солнца. Приметы были какие-то неопределённые: одни облака шли на восток, другие -- им навстречу, иные казались неподвижными; по морю кое-где кружились вихри.