-- Слушай! -- сказал мне туземец шопотом.
Я напряг слух и, как мне показалось, действительно услышал тихие, едва уловимые ухом звуки, похожие на заглушённые крики зайца, только тоном выше и много слабее. Откуда исходили они? Сверху, с деревьев, или снизу, с земли. В лесу всегда можно слышать их в самых разнообразных сочетаниях: шопота, подавленного стона, глубокого затаённого вздоха и т.д.
-- Его говори, -- сказал удэхеец, указывая снова на лишайник, -- только люди понимай нету. Не знаю, хорошо это или худо.
Я понял, что от моего ответа зависит успех нашего предприятия, и потому сказал, что погода нам благоприятствует, что наиболее трудную часть пути мы уже прошли и теперь остаётся только начать спуск в долину.
Слова мои как бы убедили его. Как раз в это время подошли стрелки. Удэхеец поднялся с земли и нехотя пошёл вперёд.
Наша тропа шла некоторое время по хребту. Она всё время кружила, обходя колодник то с одной, то с другой стороны. Мы иногда теряли её, но потом снова находили там, где меньше было травы.
Мы шли молча, Вандага впереди, за ним я, а за мною стрелки Ноздрин и Глегола. Вдруг одна из старых елей, стоящих впереди, покачнулась, стала клониться к земле, сначала медленно, а потом быстрее, и с сильным шумом упала поперёк тропы.
Наш провожатый остановился, как вкопанный, затем медленно повернулся ко мне и тоном, не допускающим возражения, сказал:
-- Дальше ходи не могу. Дорогу закрывай!
Напрасно мы уговаривали его сообща. Он стоял на своём и приводил следующие доводы: первое предостережение было от лишайников, которое никто из нас не понял. Теперь упала ель, которую в таких случаях нельзя ни перерубить, ни обходить. Идти дальше значит подвергнуться явной опасности. Ноздрин стал над ним подтрунивать. Тогда Вандага рассердился и сказал: