И действительно, будут ли утки эти плавать по тёмным волнам, окаймлённым белою пеною, или будут сидеть на чёрных камнях (на которых их часто можно видеть), опачканных белым птичьим помётом, и в том, и другом случае они едва заметны, и только движения их могут выдать их присутствие.
Как и каменушки, они хорошо ныряют, но не могут так долго держаться под водою, как первые... Они менее пугливы, чем другие им родственные породы, и легко поддаются обману. "Моумэ" не кричат, но свистят. Орочи-охотники, заметив пролетающую мимо стайку, подражают их свисту и тем заставляют свернуть их с дороги и опуститься около лодки на расстоянии ружейного выстрела.
Я собрал Fuligula и "моумэ" по нескольку экземпляров. Шкурки их хорошо препарированы. По окончании экспедиции я намерен по вопросам, меня интересующим, обратиться за разъяснениями к опытным орнитологам, и по получении от них этих сведений мною будут сделаны дополнительные описания1.
Но вот и Императорская Гавань.
Несколько японских шхун стояло на якоре в заливе Константиновском. Стройные, изящные, с высокими мачтами, они тихо покачивались на лёгкой зыби, проникающей сюда с моря. Там и сям с правой стороны около "кошки" виднелись японские рыбалки. Они бездействовали. Кэта не шла; японцы решили переждать ещё одну-две недели и затем идти на родину с тем, что поймали сами и что скупили у орочей и русских рыболовов в бухте Ванина. По берегам кое-где виднелись брёвна, унесённые наводнениями из лесной концессии. Морским прибоем их высоко выбросило на камни, где они и застряли. Рассказывают, что по ночам японцы подбирали этот лес, делали из него рейки, пилили доски и увозили их в Японию. Едва ли такое хищничество было в широких размерах. Быть может, одна или две шхуны и стащили несколько брёвен, остальные же занимались исключительно рыболовством.
Дальше, в глубине бухты, против острова Устрицы и в устье реки Хади виднелись одинокие домики русских торговцев, скупщиков соболей, рыбаков и т.п.
Лесной концессии не было видно. И только когда катер дошёл до конца залива и повернул влево за последний мыс, вдруг сразу появились постройки. Белые, новенькие, только что выстроенные домики были разбросаны по всему левому берегу. Кругом местность совершенно оголена от леса пожарами: молодняк лиственницы, как бы стараясь прикрыть собой наготу сухостоев, густо разросся среди горы. За постройками и рядом с ними виднелись палатки: новые белые и пёстрые, рваные -- старые, они были очень живописны в своём беспорядке. Около палаток дымились костры и копошились люди. Это тоже рабочие, для которых не было места в бараках вследствие ограниченного количества последних. Множество оцепленных брёвен плавало на воде около берега. Несколько человек с шестами в руках ходили по брёвнам и что-то делали около одного места, действуя палками как рычагами. Два буксира -- один большой, другой маленький, стояли в стороне около пристани. Посредине бухты на якоре стояла небольшая шхуна, конфискованная у японцев в бухте Ванина.
Рабочие, среди которых было немало и пьяных, в грязной одежде, в засаленных картузах и шляпах, медленно расхаживали по берегу, стояли кучками, о чём-то громко говорили и нестерпимо ругались между собой. Другие лежали на траве, курили или спали. Чистенькие, опрятные китайцы, повара или бойки, состоящие на службе у администрации в качестве прислуги, торопливо бегали по дороге от одного дома к другому.
Несколько баб с засученными рукавами и с подоткнутыми юбками занималось стиркой белья около бараков.
Два полицейских и один лесник стояли в стороне и о чём-то говорили вполголоса.