Разговор постепенно перешел на другую тему. На вопрос, зачем они завели себе таких собачёнок, которые никакой пользы им принести не могут, женщины поспешно отвечали, что собак этих им подарили японцы и что они их очень любят, потому что они очень маленькие, больше не растут, что они боятся дождя, холоду и т.д.
"Другой орочи такой собака нету" -- (они делали ударение на последнем слоге), говоря это, орочёнки гладили собачёнок, ласкали их и прикрывали полами своих халатов. -- Такой собака живи, кушай, спи мало, мало. Такой собака работай не надо".
Напившись чаю, мы все вместе вышли из палатки на свежий воздух. Цепные собаки не могли выносить нашего присутствия; они ворчали, рвались с привязи, скалили зубы и, не обращая внимания на присутствие своего хозяина, продолжали лаять.
Стрелки стали проситься на охоту. Игнатий начал отговаривать -- он предупреждал, чтобы они не ходили близко к озеру или по берегам речек, потому что там у него поставлено много лочков (самострелы) на медведей, которые приходят каждую ночь к воде лакомиться мёртвой рыбой. Говорил ли он правду или ему просто не хотелось, чтобы русские распугивали дичь "в его собственных заповедниках", но только благоразумие требовало воздержаться и обуздать свои охотничьи страсти, а поэтому вместо охоты на зверя решили пойти по птице.
На озере держалось много уток; они постоянно перелетали с места на место: то они улетали так далеко, что, казалось, более не вернутся, то вдруг неожиданно снова возвращались обратно, кружились в воздухе и с шумом опускались опять на воду. Это подзадоривало людей. Они взяли у орочей лодку и поехали на охоту. Но утки не допускали их близко, и едва лодка подходила на расстояние ружейного выстрела, они сперва отплывали, затем снимались все разом и, отлетев немного, снова садились около противоположного берега.
Охотники выпускали один за другим заряды, и чем более они горячились, тем более "мазали" и тем менее шансов было на успех. Наконец, одна из уток была ранена. Она поднялась, полетела было к морю, но скоро опустилась в озере недалеко от берега. Бросив остальную стаю, стрелки поплыли за ней, но она постоянно ныряла и не подпускала близко лодку. Неизвестно, долго ли продолжалась бы эта стрельба и погоня за подранком, если бы на выручку не явился Игнатий.
Заметив, куда плывет утка, он, схватив острогу, побежал по кустам к протоке. Как только утка ныряла, он подвигался вперед, как только она всплывала на поверхность воды, он приседал на одно колено, ждал и не шевелился. Раненая птица направлялась в протоку, намереваясь выйти в море. Тут и ждал её Игнатий. Заметив врага, утка нырнула в последний раз и быстро, с течением, пошла под водою. Сверху с крутого берега, сквозь чистую прозрачную воду хорошо было видно, как утка, вытянув голову и шею и сложив крылья вдоль тела, управляя только одними ногами, торопилась перескочить опасное место. Она думала, что вода прикроет и спасет её от человека. Вдруг ороч поднял руку, коротко взмахнул ею назад и с силой бросил острогу в воду. Булькнула острога, мелкие пузыри вспенились на поверхности. Острога всплыла, и на острие её беспомощно билась птица.
Пришлось довольствоваться одной рыбой, благо в ней не было недостатка.
XXXI
На другой день утром орочи не решились ехать. Старик Игнатий советовал обождать восхода солнца. Приметы были какие-то неопределённые, сбивчивые: облака как-то шли вразброд, одни шли к востоку, другие им навстречу, иные казались совсем неподвижные; по морю кое-где темнели полоски ветра, кружились вихри... Нечего делать, приходилось подчиняться и ждать погоды...