Как только кончился лес, стало заметно холоднее. Над снежной равниной пробегал холодный резкий ветер. Мы стали зябнуть и выбиваться из сил. Прошло ещё два часа, а мы всё шли. Ночь окончательно вступила в свои права. Стало так темно, что мы то и дело натыкались то на обрывистый берег, то на ледяной торос, то на колодник, вмёрзший в мокрый песок. Впереди ни малейшего признака жилья, ни одного огонька. На небе горели бесчисленные звёзды. Они сильно мерцали и в морозном воздухе переливались всеми цветами радуги.
Случайно мы остановились все сразу. В таких случаях самое худшее решение -- ни на что не решаться. Через час, даже через какие-нибудь полчаса будет уже поздно. Тогда я обратился к обоим спутникам с короткой речью. Я сказал им, что мы попали в очень опасное положение. Мы не рассчитали своих сил и без всяких данных решили, что Амур недалеко. Если мы пойдём вперёд, то вынуждены будем заночевать в открытом поле и без огня. За это мы поплатимся в лучшем случае отмороженными конечностями, а в худшем -- уснём навеки. Единственный способ выйти из бедственного положения -- оставить здесь нарты и налегке, с одними топорами, идти назад по протоптанной дороге.
Рожков и Ноздрин молчали. Не давая им опомниться, я быстро пошел назад по лыжнице. Оба они сняли лямки с плеч и пошли следом за мной. Отойдя немного, я дождался их и объяснил, почему необходимо вернуться назад. До Вознесенского нам сегодня не дойти, дров в этих местах нет, и, значит, остаётся один выход -- идти назад к лесу.
Мои спутники ничего мне не ответили. Путь назад был длинный, а силы наши на исходе. Занастившаяся дорога позволяла не смотреть под ноги, протоптанный след сам направлял наши лыжи, и для того, чтобы выйти из него на целину, нужно было употребить довольно большое усилие. Значит, сбиться с дороги мы не могли. Однако усталость дала себя чувствовать очень скоро. Около полуночи Ноздрин начал отставать. Опасаясь, как бы он не отстал совсем, я велел Рожкову пропустить его вперёд и подбадривать словами. Мы шли, как пьяные, и качались из стороны в сторону. Я трижды поймал себя на дремоте во время коротких остановок. Около часа ночи Ноздрин стал просить разрешения на отдых, обещая нас догнать очень скоро. Тогда я прибегнул к обману. Впереди виднелась какая-то длинная, тёмная масса. Я сказал, что это лес, где мы разведём огонь и остановимся совсем. Поверил ли мне Ноздрин или его уговорил Рожков, но только он пошёл дальше. Тёмный предмет оказался возвышенным берегом реки, но, к сожалению, совершенно голым. Я сказал, что ошибся, что лес начинается не от этого, а от следующего мыса. Оба стрелка шли безучастно и ни слова не говорили. Вот и второй мыс, на нём тоже не было леса. Надо было опять что-нибудь выдумать, иначе мои спутники потеряют уверенность в своих силах и остановятся. Рожков стоял согнувшись, опираясь на палку, а Ноздрин уже готовился сесть в сугроб.
-- Лес! лес! Я вижу лес впереди, -- закричал я, на самом деле ничего не видя.
Собрав остатки последних сил, мы все тихонько пошли вперёд. И вдруг действительно, в самую критическую минуту с левой стороны показались кустарники. С величайшим трудом я уговорил своих путников пройти ещё немного. Кустарники стали попадаться чаще вперемежку с одиночными деревьями. В 2 1/2 часа ночи мы остановились. Рожков и Ноздрин скоро развели огонь. Мы погрелись у него, немного отдохнули и затем принялись таскать дрова. К счастью, поблизости оказалось много сухостоя, и потому в дровах не было недостатка.
Разгребая снег, мы нашли под ним много сухой травы и принялись её резать ножами. В одном месте, ближе к реке, виднелся сугроб в рост человека. Я подошел к нему и ткнул палкой. Она уперлась во что-то упругое, я тронул в другом месте и почувствовал то же упругое сопротивление. Тогда я снял лыжу и стал разгребать снежный сугроб. При свете огня показалось что-то тёмное.
-- Балаган! -- закричал я своим спутникам. Тотчас Рожков и Ноздрин явились на мой зов. Мы разобрали корьё и у себя на биваке сделали из него защиту от ветра. Затем мы сели на траву поближе к огню, переобулись и тотчас заснули. Однако сон наш не был глубоким. Каждый раз, как только уменьшался огонь в костре, мороз давал себя чувствовать. Я часто просыпался, подкладывал дрова в костёр, сидел, дремал, зяб и клевал носом.
Как реакция после напряжённой деятельности, когда надо было выиграть время и заставить себя преодолеть усталость, чтобы дойти до лесу, вдруг наступил покой и полный упадок сил. Теперь опасность миновала. Не хотелось ничего делать, ничего думать. Я безучастно смотрел, как перемигивались звёзды на небе, как всё новые и новые светила, словно алмазные огни, поднимались над горизонтом, а другие исчезали в предрассветной мгле.
...На другой день к вечеру мы были в селе Вознесенском.