Положение Ключевского после такого постановления правления было не из завидных. Самым худшим для него было то, что рушились его мечты о поступлении в университет, так как без разрешения семинарского правления и епархиального начальства поступление в университет было немыслимо. И вот в роли истинно-попечительного отца выступил тогда архипастырь пензенский -- преосв. Варлаам. Прозрел он будущую яркую звезду нашей исторической науки, гордость двух высших школ (университета и академии), славу родной семинарии -- и решил дело краткой резолюцией: "Ключевский не совершил еще курса учения и, следовательно, если он не желает быть в духовном звании, то его и можно уволить беспрепятственно" {См. вышеуказанную монографию о преосв. Варлааме, стр. 177-178.}.

На основании личных рассказов В. О. и сообщений заинтересованной по-своему в этом деле (как это ни странно) сестры его -- Е. О., мы имели бы возможность несколько дополнить эту историю ухода его из семинарии -- в той ее части, которая касается личности преосв. Варлаама. Резолюция преосв. Варлаама, конечно, была "мудрым приговором", как выражается в биографическом очерке проф. Любавский, а точнее, просто справедливыми законным приговором, и несомненно также, что этот приговор "в истории русской науки и высшего преподавания всегда будет отмечаться с великою признательностью"; но едва ли возможно сказать, согласно тем данным, которыми мы располагаем, что преосв. Варлаам в этой истории выступает "в роли истинно-попечительного отца", как думает автор монографии о Варлааме {И в сознании самого В. О. не осталось такого впечатления от "действий преосв. Варлаама, вопреки утверждению автора монографии о последнем. В одном из писем из Москвы к дяде свящ. Европейцеву, В. О., имея в виду, может быть, и свое дело и всю вообще деятельность преосв. Варлаама в Пензенской епархии, в таких иронических выражениях отзывается об уходе Варлаама из Пензы (в Тобольск): "Гвоздев мне писал, что преосв. Варлаам проездом через Казань приглашал к себе пензенских студентов (очевидно, Духовной академии, т. к. П. П. Гвоздев учился именно в Казанской академии) и им выражал свою печаль по поводу отъезда из Пензы. Отвечает ли паства такой безотрадной тоской на эту высокую печаль своего великого пастыря. Сомнительно! Разве новый будет еще хуже,-- ну, тогда, пожалуй, можно пожалеть и о прежнем" (Письмо от 15 декабря 1862 г.).}. Здесь пред нами строгий, пожалуй, осторожный законник, но никак не отец. Далеко не с отеческим благоволением посмотрел он на "поступок" Ключевского, несмотря на благоприятную для него резолюцию. Последующие его действия показывают, что на этот "поступок" Ключевского преосв. Варлаам посмотрел как на "проступок", если не против закона, то против установленных традиций, или, вернее, личных взглядов и вкусов преосвященного. "Проступок" требовал некоторого "возмездия", своего рода "жертвы". И остроумный владыка придумал и то и другое, преследуя, может быть, в конечном счете и благую, с своей точки зрения, цель -- спасти Ключевского от той "гибели", которую разрешить он должен был по закону. Прежде всего, преосвященный нашел нужным подвергнуть Ключевского некоторому публичному словесному бичеванию, что и осуществил он на одном из полукурсовых экзаменов пред Рождеством. Покойный, вспоминая прошлое, с обычным своим юмором, так рассказывал об этом "бичевании". "Задумал я уйти из семинарии и подал пред Рождеством в правление прошение об увольнении. Наступили полугодичные экзамены, на которых почти на всех имел обыкновение присутствовать и преосв. Варлаам, так любивший всех -- и больших и малых -- экзаменовать. Обо мне начальство уже ему доложило, и по тону последнего соображаю, что "владыка сердится"... Ну, думаю, дело плохо, университет мой "тю-тю"... На одном экзамене Варлаам что-то особенно сурово поглядывал на меня и, сверх ожидания, к столу, в числе лучших учеников, не вызвал. Сижу, жду -- что-то будет и чем дело окончится. И дождался... Встает владыка из-за стола и подходить к той парте, за которой я сидел. "Ты,-- спрашивает,-- Ключевский?" -- "Я",-- отвечаю смиренно.-- "Правда, что ты задумал идти в университет?" -- "Правда". Что дальше говорил владыка, теперь я не смог бы восстановить в памяти; но резюме разговора хорошо помню. "Дураком успел бы быть",-- резко заключил Варлаам свою нотацию". Но "дураком" дело не ограничилось. Преосвященный хорошо соображал, что основательно распечь ученика, в присутствии товарищей и наставников, даже назвать его публично "дураком", по духу его времени, вовсе уже не столь внушительное средство воздействия на последнего, который, конечно, знал, слышал, возможно, что и лично наблюдал -- и не такие "разносы" архиерей во время его ревизии епархии; знал он также, что на полученный им эпитет владыка не скупился даже и для ректора семинарии в покоях архиерейских, а публично (напр., на экзаменах) он неоднократно ставил и ректора и наставников семинарии своими вопросами в положение, соответствующее этому эпитету. Что же значило получить его из уст владыки ученику семинарии.

Преосвященный измыслил другое, придумал "жертву", каковой стала сестра покойного историка -- Елизавета Осиповна; и необходимость принести эту жертву, при удивительной нравственной чуткости В. О. и родственной сплоченности семьи Ключевских, совсем было заставила его отказаться от своей мысли -- поступить в университет. И если вспоминать с признательностью имена лиц, способствовавших сохранению В. О. для русской университетской науки и высшего преподавания, то в первую очередь здесь нужно поставить не преосв. Варлаама, а более скромную личность уже упомянутого нами дяди В. О., священника И. В. Европейцева {Женат был на сестре матери В. О.,-- Анны Федоровны.}, действительно, "отечески-попечительного" к семье Ключевских, друга (несмотря на разность лет) и неизменного авторитетного советника В. О. (которого, кстати сказать, дядя в это время звал уже на "Вы", а также по имени и отчеству) оказавшего и в это время незаменимую нравственную поддержку В. О. {И материальную -- как увидим ниже.} и с любовью благословившего его на избранный им путь. Но расскажем обо всем по порядку. Нужно заметить, что преосв. Варлаам, несмотря на свою суровость (с этим, главным образом, качеством он до сих пор остается в памяти епархии), близко стоял к быту и условиям жизни духовенства, близко входил в его нужды,-- часто даже нужды семейные, интимные. Что касается, по крайней мере, градского духовенства, то нам положительно известно, что преосв. Варлаам всегда был отлично осведомлен о составе семей его, особенно о количестве дочерей, о дочерях, уже пришедших в зрелый для замужества возраст. Чтобы помочь духовенству в этом трудном семейном вопросе замужества, преосвященный не редко принимал на себя инициативу в этом деле или способствовал ему всеми зависящими от него средствами; часто сам настоятельно указывал невест молодым кандидатам священства, уговаривал колеблющихся, ставил в связь с женитьбой получение места, настаивал на браках с духовными, если подавалось прошение о разрешении женитьбы на светской. Это была своего рода "слабость", особенно сильно обнаруживавшаяся, когда дело касалось дочерей-сирот.

Испытывая сильную нужду, мать В. О. также задумала воспользоваться этою "слабостью" преосвященного для подраставшей уже Елиз. Ос. В праздник в честь иконы Боголюбской Божьей Матери (18 июня) преосвященный служил литургию в Боголюбской церкви и после обедни трапезовал в квартире дяди В. О. При представлении семьи Ключевских обращено было внимание на приходившую уже в возраст Елиз. Осип., причем бабушка ее стала просить преосвященного "пристроить" Елиз. Ос, т.е. найти ей жениха с приличным местом. Преосв. Варлаам, которому, несомненно, напомнили в это время о трагической кончине отца Ключевского, очень внимательно отнесся к просьбе и поручил дяде еще раз напомнить ему как-нибудь про сироту. Но около Рождества того же года произошла "история" с уходом из семинарии В. О. Когда уговоры семинарского начальства не повлияли на решение Ключевского, когда он спокойно перенес и "словесное бичевание" владыки на полукурсовом экзамене, последний пустил в ход последнее средство. Лично или через ректора семинарии он заявил Ключевскому: "Мы готовили тебя в академию; но ты не захотел этого. Поэтому нет твоей сестре ни жениха, ни места!" В. О. страшно удручен был таким заявлением твердого в своих словах владыки и решил отказаться от университета, чтобы не сделать несчастной сестру. С твердым решением оставить всякую мысль об университете пришел В. О. к своему постоянному советнику дяде {Этот дядя В. О., судя по письмам к нему последнего из Москвы, по-видимому, был человек интеллигентный, по тогдашнему, конечно, времени, не чуждый книжки и вообще культурных интересов. Это обстоятельство и сближало, несомненно, с ним Ключевского. Из Москвы Ключевский высылает дяде книги, напр., литографированные лекции прот. Сергиевского ("Лекции Сергиевского заготовил для вас литографированные... " -- Письмо от 2 мая 1862 г.; "Доставил ли вам Покровский лекции Сергиевского, в чем я взял с него обещание?" -- Письмо от 14 июня. Год не помечен); новые сборники поучений (Письмо от 4 ноября. Год не помечен); делится с ним чисто научными новостями: сообщает, напр., о публичных лекциях С.М. Соловьева18, об оригинальном взгляде его на Наполеона (Письмо от 20 декабря 1863 г.); нередко сообщает о своих научных занятиях, напр., под руководством Буслаева19 в Синодальной библиотеке (Письмо от 2 мая 1862 г.). "Занят теперь составлением сочинения по истории средневековой литературы, -- сообщает он дяде в письме от 20 декабря 1863 г.,-- и выбрал для этого сочинение одного епископа французского Дюрана20 "Rational des divins offices"... " и далее знакомит дядю с основным содержанием и характером книги.}. Но последний посмотрел надело иначе. Решительно и твердо он заявил, что нет настоятельной необходимости жертвовать своим счастьем для сестры, раз нет никакого призвания идти в академию. Заручившись словом дяди -- не оставлять мать и сестер своим содействием и попечением, В. О. здесь же с своей стороны дает почти торжественное обещание, если будет жив, "никогда не оставлять своими заботами сестры", что и делал он, по словам Е. О., до конца своей жизни. "Постоянно помогал мне в воспитании и устройстве всех моих детей. Потом устроил другую сестру и после ее смерти воспитал двух ее детей".

Итак, вопрос об университете, благодаря авторитетной нравственной поддержке со стороны дяди, и при тогдашних воззрениях сумевшего оценить то, что называется "призванием", решен был в благоприятном для В. О. смысле. Но для осуществления решения нужны были средства. Любопытны и характерны сообщения Е. О., рисующие опять удивительную скромность В. О., его необыкновенную душевную деликатность -- и в этом тяжелом вопросе о средствах. Опытный в репетиторстве, он, несомненно, надеялся и в Москве жить уроками {Уроки, действительно, нашлись, хотя, по-видимому, и не особенно скоро, только в конце 1861-1862 учебного года. В первый раз Ключевский сообщает дяде об уроке в письме от 14 июня 1862 г., присланном из села Зимарова Раненбургскаго у. Рязан. губ., имения кн. С.В. Волконского21, у которого и жил это лето В. О. в качестве репетитора его детей.}. Но нужно было добраться до Москвы, нужны были средства и на первое время жизни там. Дядя В. О., любивший и ценивший его, давно уже приготовил ему необходимую для этого сумму денег, но стеснялся предложить В. О. до самого последнего времени; в свою очередь, и В. О. до последнего момента не позволил себе сделать даже намека относительно денег. Наконец, за несколько дней до отъезда, дядя решился его спросить: "Как же вы, В. О., без всяких средств едете в Москву?" Взволнованный В. О. сказал: "Я еду в Москву, во-первых, с верой в Бога; а во-вторых, с надеждой на вас". Тогда дядя крепко обнял его и заплакал; не могли удержаться от слез и другие члены семьи, свидетели этого объяснения. Но сознавая, что данных денег далеко недостаточно будет В. О. и вместе не желая тревожить его предложением большей суммы, дядя допустил некоторую хитрость. Прощаясь с В. О., он подарил ему, чрез посредство жены своей, родной тетки В. О., молитвенник, советуя прибегать к этой книге в тяжелые минуты жизни. В. О. с благодарностью принял эту книгу "на память". И только впоследствии, в Москве, перелистывая подаренную дядей книжку, он к удивлению своему нашел в ней значительной ценности ассигнацию {Об этом эпизоде, со слов самого В. О., рассказывал, нам проф. И. А. Каблуков22.}. Сцена прощания с дядей, матерью и сестрами была тяжелой. В. О. проявлял необыкновенную заботливость в отношении к матери, скорбь которой была понятна, особенно в условиях того времени: на скорое свидание с сыном трудно было надеяться ввиду слишком 600-верстнаго расстояния до Москвы, которое нужно было тогда все преодолевать на лошадях; для этого потребовалось бы много и времени, и средств, В последние дни пред отъездом В. О. несколько раз принимался утешать мать, просил о том же сестру, допуская даже для воздействия на мать некоторую невинную ложь: он уверял ее, что к Рождеству непременно приедет в Пензу, что осуществить на самом деле ему оказалось совершенно невозможными. Но личное отсутствие В. О. в известной степени заменял деятельною перепискою с родными, особенно с дядей -- свящ. Европейцевым и с сестрой -- Елиз. Осип. {Имеющиеся в нашем распоряжении письма В. О. к дяде свящ. Европейцеву дышат удивительною нежностью и внимательностью по отношению к родственникам. Все события семейной жизни близко принимаются к сердцу и горячо обсуждаются В. О. Письма наполнены постоянными справками о здоровье, положении, намерениях многочисленных родственников В. О., живших и в Пензе, и в провинции (главным образом, в г. Саранске).} В первых письмах к сестре из Москвы В. О., между прочим, делится с нею своими впечатлениями от университета и первого экзамена. В. О. рассказывает, как они трое семинаристов (двое из других семинарий), робкие, скромно одетые, взошли в громадный зал (очевидно, актовый -- старого университета) и увидели группу джентльменов, в дорогих сюртуках, в манжетах и воротничках; у некоторых пенсне на носу; вид непринужденный, разговор развязный. Первое наше заключение при виде этой группы,-- что это были профессора. Недоумение стало рассеиваться только с того момента, когда эти джентльмены, уже с менее отважным видом, потянулись к экзаменационному столу, и состязательная экзаменационная робость стала несколько ослабевать, когда удавалось слышать ответы этих господ, совсем не соответствующие их развязной наружности. Овладевать собой вполне мы стали только тогда, когда на наши ответы, часто взамен их молчания, действительные профессора милостиво качали головой и, перешептываясь, по-видимому, с интересом всматривались в наши истомленные нуждою и робостью лица.

Через несколько дней после окончания экзаменов в августе 1861 года от канцелярии университета было объявлено, что воспитанник Пензенской духовной семинарии Василий Ключевский принят в число студентов историко-филологического факультета Императорского Московского университета. Это было гранью, отделявшею "пензенский период" жизни великого историка от "московского".

Артоболевский Иван Алексеевич (1872-1938) -- священник, односельчанин В. О. Ключевского. В 1891-1895 гг. обучался в Московской духовной академии. В 1905-1907 гг. настоятель домовной церкви св. Марии Магдалины при Императорском Коммерческом училище и законоучитель этого училища. В 1911-1922 гг. профессор Петровской сельскохозяйственной академии. Член Священного Собора Российской Православной Церкви (1917-1918). Неоднократно арестовывался при советской власти. Расстрелян в 1938 г. Канонизирован Русской Православной Церковью как новомученник (2000). В начале статьи И. А. Артоболевский упоминает издание "В.О. Ключевский. Характеристики и воспоминания" (М., 1912), статьи из которого публикуются в настоящей антологии.

1 Любавский Матвей Кузьмич (1860-1936) -- русский историк, ученик В. О. Ключевского, ректор Московского университета (1911-1917), академик (1929).

КОММЕНТАРИИ