-- Что оно тамъ? -- съ глубокой тоской, непонятной ей самой, спросила Саша.
-- Будто какой звѣрь рычитъ... гдѣ... -- равнодушно проговорила Паша и отвернулась.
Саша посмотрѣла въ ея прекрасные, глупые глаза, и ей захотѣлось сказать что-то о томъ, что она чувствовала сегодня, глядя въ окно. Но это чувство только смутно было понято ею и глубже было ея словъ. Саша промолчала, а въ душѣ у нея опять появилось чувство неудовлетвореннаго и мучительнаго недоумѣнія.
"И что-й-то со мной подѣлалось сегодня?..." -- съ тупымъ страхомъ подумала она и, подойдя къ Пашѣ вплотную, сказала тоскливо и невыразительно:
-- Ску-учно мнѣ, скучно, Пашенька...
-- Чего? -- вяло спросила Паша.
Саша помолчала, опять мучительно придумывая, какъ сказать. Ей ясно представилось, какъ она сидѣла въ пустомъ, какъ могила, залѣ, одна-одинешенька, какою маленькой, никому ненужной, забытой чувствовала она себя, и какъ гдѣ-то далеко отъ нея гудѣла и шумѣла незнакомая большая жизнь, и опять ничего не могла выразить.
-- Жизнь каторжная! -- съ внезапной, неожиданной для нея самой, злобой сказала она негромко и сквозь зубы.
Паша помолчала, тупо глядя на нее.
-- Нѣтъ... ничего... -- лѣниво проговорила она: -- вотъ тамъ... -- припомнила она, называя другой "домъ", подешевле гдѣ женщина стоила всего полтинникъ... -- точно, нехорошо... всякій извозчикъ лѣзетъ, грязно, духъ нехорошій... дерутся... А тутъ ничего: мужчинки все благородно, не то чтобы тебѣ... и кормятъ хорошо... Тутъ ничего, жить можно...