Саша все молчала, но каждое слово Польки стало отзываться гдѣ-то внутри ея, какъ будто это она сама говорила и плакала.
-- Что мы теперь такое? -- продолжалъ стонать и жаловаться плачущій въ темнотѣ одинокій голосокъ. -- Вонъ Люба повѣсилась, а Зинку въ больницу взяли; говорятъ у нея даже и носъ провалился... хорошенькая, вѣдь, была Зинка... И какъ будто такъ и надо... такъ мы и остались... никто не придетъ и не уведетъ, чтобы и съ нами... не...
-- А... чего захотѣла... Ха!.. -- вдругъ злобно, задыхаясь и трясясь вся, пробормотала Саша.
-- И насъ свезу-утъ... Никому до насъ и дѣла нѣтъ... До всѣхъ дѣло есть, всѣхъ людей берегутъ... тамъ, и все... А мы, какъ проклятыя какія... А за что?
-- Извѣстно. -- сквозь зубы проговорила Саша и отвернулась, хотя и ничего не было видно.
-- Я помню, -- шептала въ темнотѣ Полька, точно жалуясь не Сашѣ, а кому-то другому, -- какая я была въ гимназіи... чистенькая... Иду, и всѣ на меня смотрятъ и улыбаются... Мама встрѣтитъ: ну, что, моя дочка?.. Ничего неизвѣстно... -- вдругъ порывисто, горячо и тоскливо перебила она себя: -- я и не виновата въ этомъ вовсе!
-- А кто виноватъ? -- спросила Саша тихо и съ какимъ-то трепетнымъ и жалобнымъ ожиданіемъ:
Полька вдругъ дернулась всѣмъ тѣломъ.
-- Кто?.. А развѣ я знаю!.. Ничего я не знаю, ничего не понимаю... А только я, можетъ, теперь дни и ночи плачу... пла-ачу...
И Полька заплакала тоненькимъ, тихимъ и безконечно безсильнымъ плачемъ. Казалось, будто это не человѣкъ плачетъ, а муха звенитъ.