-- Подлецъ ты! Подлецъ! -- истерически кричала худая и блѣдная, съ отвисшимъ толстымъ животомъ Полынова.
Ея жидкіе волосики водянистаго цвѣта растрепались, голубая ленточка свалилась на лобъ, а лицо пошло красными пятнами. Въ рѣшительномъ изступленіи, она всѣмъ тѣломъ кидалась на приземистаго мужчину въ черномъ сюртукѣ и все вытягивала длинные крючковатые пальцы къ черноватому лицу съ бѣгающими бойкими глазами. Мужчина въ сюртукѣ слегка отстранялъ локтемъ, вовсе не смущался, хотя и притворялся смущеннымъ, и даже какъ будто былъ радъ скандалу.
-- Полегче, полегче-съ... потише, Авдотья Степановна! Помилуйте-съ... здѣсь не полагается! -- насмѣшливымъ говоркомъ произносилъ онъ, отступая къ двери.
-- Извергъ!
-- Что? Что у васъ такое? Это что за безобразіе? Полынова! Какъ вы... молчать!.. -- кидаясь къ нимъ, закричала надзирательница.
-- Не могу я молчать! -- отчаянно завопила Полынова. -- Онъ... онъ меня погубилъ, проклятый! Онъ мнѣ самъ говорилъ: "брось эту жизнь, я тебя обзаконю..." деньги взялъ!
-- Какія деньги? -- вскинулась надзирательница.
Вокругъ стѣснилась толпа, многіе даже на стулья повставали, чтобы лучше видѣть.
Мѣщанинъ въ сюртукѣ немного смутился, носъ у него закраснѣлъ, забѣгали низомъ.
-- Это такъ можно все говорить! -- пробормоталъ онъ, оглядываясь кругомъ исподлобья.