-- Какія деньги?.. Мои!.. кровные триста рублевъ! Какъ одна копеечка... -- хлюпающимъ голосомъ и все нелѣпо шевеля пальцами передъ лицомъ мѣщанина, точно желая вцѣпиться ему въ бороду, которая была скверно выбрита, вопила Полынова.
-- Онъ взялъ у васъ триста рублей? Когда?
Въ толпѣ послышались и смѣющіеся и негодующіе голоса.
-- Онъ, проклятый... жениться обѣщалъ... съ тѣмъ и деньги взялъ! Ты, говоритъ, въ исправительное, чтобы скверну... скверну очистить... а я на эти деньги торговлю... а опосля... Обманулъ! -- вдругъ пронзительно закричала Полынова и какъ-то сразу, всплеснувъ руками, какъ мѣшокъ, осѣлъ на полъ къ ногамъ обступившихъ людей.
-- Ай, батюшки!
-- Вотъ такъ исторія!
-- Ты это что же, голубчикъ! -- беря мѣщанина почти за воротъ чернаго сюртука, съ сердитой веселостью спросилъ полный, хорошо одѣтый, съ пушистой, свѣтлой бородой господинъ, тотъ самый, который пришелъ къ Ивановой.
Мѣщанинъ злобно оглянулся и вывернулся движеніемъ скользкихъ тонкихъ лопатокъ.
-- Вы не хватайтесь! -- угрожающе пробормоталъ онъ. -- Я за ихъ поклепы не отвѣтственъ... Жѣниться я, можетъ, и точно хотѣлъ... Это что говорить... Потому какъ питалъ я такое чувство... А всѣ, значитъ, смѣются: ты на такой женишься!.. тоже при своемъ самолюбіи... Намъ тоже нежѣлательно!..
Полынова, сидѣвшая на полу съ тупымъ ошалѣвшимъ взглядомъ, вдругъ сорвалась и со всей силы вцѣпилась въ полу его сюртука, но мѣщанинъ ловко отскочилъ, и Полынова звонко шлепнула худыми ладонями по гладко крашенному полу -- Прокл... -- прохрипѣла она, стоя на четвѣренькахъ.