"Потому что я хочу очиститься этой каторгой; тяжелой и скучной работой, какую ты никогда не дѣлалъ, искупить то дурное, въ чемъ жила раньше, и стать достойной тебя!" -- сказало ея закраснѣвшееся лицо, но говорить такъ Саша не умѣла. Она только улыбнулась и тихо отвѣтила:
-- Такъ!
-- Значитъ, вы рады, что ушли? -- спросилъ Дмитрій Николаевичъ, не понимая выраженія ея лица. Но зато онъ сейчасъ же догадался, что спрашивать этого не надо было.
Саша потупилась и лицо у нея стало жалкое, дѣтское и виноватое.
"Ты и всегда это вспоминать будешь?" -- сказало оно ему и опять непонятно для него.
-- Да... какъ же-съ, -- прежнимъ робко нерѣшительнымъ голосомъ отвѣтила она и потупилась.
И Дмитрію Николаевичу стало жаль, что у нея лицо померкло, и захотѣлось, чтобы у нея явилось то милое, опять наивно-восторженное выраженіе, съ которымъ она его цѣловала.
-- Ну, вотъ... -- заторопился онъ, -- теперь, значитъ, новая жизнь начнется. Вы тутъ, конечно, будете только пока, а тамъ я устрою васъ куда нибудь.
И лицо Саши сразу посвѣтлѣло, розовыя губы открылись и глаза довѣрчиво поднялись къ нему.
-- Дмитрій Николаевичъ, -- вдругъ сказала она съ какимъ-то проникновеннымъ выраженіемъ: -- вѣрьте Богу, я не "такая..." и была "такая", а теперь нѣтъ... да и никогда я "такой" не была!