Дмитрій Николаевичъ удивленно посмотрѣлъ на нее:
-- Да, конечно... -- пробормоталъ онъ; -- то-есть, я не то хотѣлъ сказать, а я понимаю, и... вѣрю я...
Онъ путался и мѣшался потому, что хорошо, до самой глубины, понялъ смыслъ Сашиныхъ словъ, и совершенно не могъ имъ повѣрить.
-- Козодоева! -- сказала, опять выходя въ коридоръ, сидѣлка. -- Ваша баронесса уже плачетъ... идите...
И ушла, не глядя.
Саша встала. Она не поняла и даже почти не слышала его словъ, такъ была вся душа ея поглощена тѣмъ великимъ для нея чувствомъ, которое было въ ней.
-- Надо итти, -- грустно сказала она.
-- Какая тамъ баронесса? -- и радуясь перерыву и огорчаясь, спросилъ Дмитрій Николаевичъ, тоже вставая и съ высоты своего богатырскаго роста глядя на ея потемнѣвшее личико.
-- Больная моя, -- отвѣтила Саша. -- Капризная... страсть! Мочи съ ней нѣтъ. Только вы не думайте, голубчикъ мой, -- вдругъ испугалась она, -- я не то... я за ней хорошо смотрю... И хоть бы больше капризничала, пусть!
"Я потерплю", опять покорно сказали ея глаза.